— Чтоб тебе пусто было…
Екатерина Алексеевна тяжело вздохнула. Казалось, уже целую вечность рвущиеся из больничной палаты душераздирающие стоны, едва не переходящие в крики, эхом разносились по стерильному коридору, служа напоминанием о страданиях, которые скрывались за каждой из множества дверей.
— Прошу прощения, Ваше Сиятельство, — со скорбным выражением лица выйдя из палаты и затворив за собой дверь, обратилась к старой графине Анна. — Батюшка нынче сильно возбужден. Боюсь, с визитом придется повременить.
Несмотря на тяжесть ситуации, она держалась с элегантным спокойствием. Эта хрупкая девочка, обладая поистине невероятной внутренней силой, демонстрировала столь несокрушимое самообладание, что казалась островком умиротворения посреди бушующих вокруг волн хаоса.
Сочувственно сжав ее руку, графиня Брюс без слов выразила солидарность, а затем, все же, добавила:
— К чему церемонии, дитя мое. Я слышала, как доктор сказал, что барон, возможно, останется прикован к постели до конца своих дней, так что его эмоциональность вполне объяснима.
Внезапно за дверью раздался очередной нечеловеческий вопль и, прокатившись по лабиринту больничных коридоров, резко стих. Вероятно, страдальцу вкололи успокоительное, которое также подарило покой измученным ушам и душам дежурящих у палаты женщин, наполнив воздух звенящей тишиной.
В этот момент графиня устыдилась, что с тех самых пор, как барон два дня назад пришел в себя, кляла несчастного на чем свет стоит. Однако, когда она подумала о том, что ждало впереди его дочь, старуху охватило уныние.
Ее смутные мысли о предстоящих тяготах, связанных с заботой о лежачем отце, в жизни Анны, теперь обрели пугающую осязаемость.
Екатерина Алексеевна не могла не сожалеть об упущенной возможности для юной баронессы стать супругой блистательного капитан-лейтенанта Солодовникова-Алчевского.
Было ясно, как божий день, что упрямая девица предпочтет молча справляться со свалившимися на ее голову бедами, но не попросит о помощи, которую не страдающий излишней сентиментальностью герой Отечества сам не предложит.
Да и кто бы в здравом уме изъявил желание жениться на женщине, к неоднозначному социальному статусу которой прибавился буйный и требующий постоянного ухода паралитик?
— И о средствах на лечение не беспокойтесь, — заверила Анну старая графиня. — Я лично извещу императора о том, что приключилось с бароном, но, если потребуется, возьму расходы на себя.
— Я не забуду вашей доброты, сударыня, — практически шепотом ответила баронесса. Ее голос слегка дрожал, выдавая глубину стыда своей владелицы.
— Ваше Сиятельство, мне, право, неловко, но… — все так же не отрывая глаз от пола, немного помешкав, вновь заговорила Анна. — Прошу вас, в связи с новыми обстоятельствами, не могли бы вы также от моего имени обсудить с Его Величеством возможность расторжения сватовства? И… осмелюсь напомнить об обещании сохранить пенсию…
— Ах, Анна Ивановна, голубушка, — тихо прошептала графиня в ответ, глаза старухи блестели от непролитых слез. Глядя на стойкую молодую женщину перед собой, Екатерина Алексеевна чувствовала, как ее сердце преисполнилось печали. Казалось, будто сам воздух, которым она дышала, был пронизан чувством беспомощности.
Даже очутившись в эпицентре отчаяния, баронесса была вынуждена беспокоиться о жалкой пенсии, которая была ее единственным подспорьем в сложившейся ситуации. При этом лишь подрагивающие уголки губ, изогнутых в вежливой полуулыбке, выдавали боль, что терзала ее изнутри.
Мысль о том, что она сама вероломно использовала эту пенсию, дабы получить согласие девицы на участие в развернутом царем фарсе с помолвкой, тяжелым камнем легла на душу графини Брюс, служа горьким укором ее собственному достоинству.
Не сыскав себе оправдания, Екатерина Алексеевна не нашла и слов утешения, но, протянув руку, нежно погладила Анну Ивановну по бледной щеке. В тот же миг в больничную тишину ворвался пронзительный девичий голос. Сквозь тускло освещенный коридор к ним неслась худенькая девочка в форме гимназистки, выкрикивая одно единственное слово:
— Сестра! Сестра!
Удивленно наблюдая за приближением юной горлопанки, старая графиня ощутила смесь тревоги и любопытства.
— Прошу прощения, Ваше Сиятельство, — глядя с графиней в одну сторону, баронесса нахмурилась и вновь повернулась к собеседнице. — Я на минутку, если позволите.
Коротко кивнув, она разгладила юбку, которую безотчетно теребила рукой, и поспешила навстречу бегущей.
Как выяснилось, на этих хрупких плечах лежала забота не только о парализованном мерзавце-отце.
Сердце старухи вновь сжалось от сочувствия и безысходности, когда она смотрела на идеально прямую тонкую спину Анны, теперь в полной мере осознавая масштаб несчастий, обрушившихся на нее. Проморгавшись, чтобы не дать пролиться слезам, Екатерина Алексеевна глубоко вздохнула и, слегка кивнув головой, ободряюще бросила ей во след:
— Конечно, моя дорогая, не стоит извинений.
Графиня продолжала сокрушенно смотреть на девушек, пока они, взявшись за руки, не скрылись за поворотом больничного коридора.
Худое тело Глаши дрожало от страха и неизвестности, а из ее карих глаз все продолжали и продолжали литься горючие слезы. Анна понимала, что ситуация патовая и нужно действовать безотлагательно. Она окинула быстрым взглядом двор больницы, ища, где бы они с сестрой могли поговорить, не будучи услышанными.