«Дорогой Близнец, я умираю. Мы не увидимся с тобой больше. Прощай!..» Я читала письмо, полученное из концлагеря от мужа. Читала и не могла поверить его словам.

У нас с мужем было прозвище «Близнецы». При полном несходстве и даже противоположности характеров у нас был такой единый основной стержень, что иначе как «Близнецы» нас не называли. «Пойдём к близнецам», — говорили друзья… «Достаточно спросить кого-нибудь одного из Близнецов — другой все равно будет того же мнения…» «А ну-ка, навестим Близнецов, посмотрим на “показательный брак”», — подшучивали они. А мы друг друга тоже называли не по имени, а «Близнец».

Мы жили чётко и строго. Мы внимательно и осторожно строили здание нашей совместной жизни, и оно было прекрасно. У нас было одно стремление, одна душа, одно сердце — ведь мы были близнецами. Наша жизнь была как натянутая струна, и когда нас разлучили, мне долго казалось, что я слышу звук этой разорванной струны. Нас разбросали в разные стороны: его под Рыбинск близ Москвы, меня на Дальний Восток. Через три года меня освободили, его нет. Началась война, прекратились свидания, посылки, наступил голод. Письма приходили всё реже и вот, наконец, это письмо: «Дорогой Близнец, я умираю… прощай…».

В военное время без разрешения нельзя было ехать. И сколько дней было потрачено на усилия получить пропуск, но всё было тщетно. Я решила ехать на свой риск. Друзья собрали продукты, старались послать самое питательное: сало, масло, сгущённое молоко, шоколад, изюм.

Перед отъездом я зашла в церковь. Я была крещена совсем недавно, и связь с церковью у меня была слабая. Я искала помощи, поддержки. Сквозь слёзы я смотрела на большую икону Спасителя, которая находилась наверху иконостаса. Вдруг мне показалось, что Спаситель качает головой и даже улыбается мне, и я как бы услышала слова: «И это ты не хочешь отдать Мне?» — «Нет, нет, не хочу, Господи! — быстро ответила я. — Всё, всё, только не это». Я стала внимательно всматриваться в икону — лик Спасителя был неподвижен, и я успокоилась. «Нет, не может Господь отнять у меня Близнеца», — подумала я.

В Рыбинск я ехала не в первый раз, до войны нам давали свидания. Там я всегда останавливалась у знакомой моих друзей, врача Софьи Людвиговны. Она меня принимала очень радушно. Из Рыбинска надо было ехать в пригород, называемый Переборами — там находилось управление Рыбинским лагерем и там оформлялось разрешение на свидание с заключёнными. Ехать надо было на «кукушке» — так называли состав из нескольких вагончиков, который прицеплялся к старомодному паровозу. «Кукушка» ездила два раза в день. Утром в 9 часов поезд выезжал из Рыбинска, и через 50 минут прибывал в Переборы. Обратно из Перебор «кукушка» отправлялась в 6 часов вечера в Рыбинск. Другого сообщения не было.

До Рыбинска я доехала без осложнений. Документы проверяли очень поверхностно, пропуск не спрашивали. Тогда больше внимания обращали не на выезжающих из Москвы, а на ехавших в Москву. Софья Людвиговна, как всегда, гостеприимно встретила меня. На следующий день, в 9 часов утра я на «кукушке» поехала в Переборы. В управлении лагерями я с нетерпением смотрела, как начальник перебирает папки, отыскивая нужную, и мне казалось, что он намеренно медлит. Наконец он вытащил папку с делом Близнеца, полистал её, посмотрел на меня и сказал: «Умер недели две тому назад. Похоронен в общей могиле».

Некоторое время я стояла молча, оглушённая, затем повернулась и вышла. Я шла, вся сжавшись, сгорбившись от тяжести и боли нестерпимого горя. Но одновременно я как-то не отдавала себе отчёта в том, что произошло. Я не понимала — как же я могла быть ещё живой, если мой Близнец умер… Машинально добрела я до станции и села на скамейку. Затем до моего сознания дошло, что мне придётся ждать до 6-ти часов вечера — раньше поезда не будет. «Лучше пойти пешком, — подумала я. — Зачем мне здесь быть? Всё кончено». И я спросила у какого-то прохожего, нет ли прямой дороги на Рыбинск. Он указал мне дорогу. Она была похожа на мощёное гравием шоссе, по краям которого были пешеходные дорожки, обсаженные высокими деревьями. Я пошла по дорожке с левой стороны шоссе. Слёзы обильно текли по моему лицу. Я изнемогала от горя, от острой боли, от того, что часть моей души, большая часть моей души ушла от меня, оставила меня.

«Близнец, дорогой Близнец, не плачь так! Я здесь, с тобой, мы больше никогда не расстанемся, перестань плакать!» Внезапно я услышала голос Близнеца, услышала и увидела его.

«А ты помнишь, — теперь спрашиваю я, — дорогу в … никуда?»

«А ещё помнишь, — заговорили мы в один голос, как это часто с нами бывало, — Павелецкую дорогу, Катуар?» И лицо Близнеца стало серьёзным и грустным.

Это было летом. День уже кончался, и мы шли к станции. По дороге, навстречу нам двигалась толпа людей, странная, мрачная. Несмотря на ясное небо, казалось, что всё потемнело, что над этими людьми нависла чёрная туча. Они приблизились — это были заключённые, и они шли под конвоем. Их вели быстро, и они шли в полном молчании. Мы с Близнецом стояли, тесно прижавшись друг к другу, вдавившись спиной в кустарник, который рос по краям дороги. Один из заключённых проходил совсем близко от нас — он шёл, смотря вперёд ничего не видящими глазами. Он шёл и мочился на ходу, как скотина, которую гонят на убой и которой не дают остановиться. Он уже не был похож на человека. Мы возвращались домой подавленные и молчаливые. Моё сердце сжималось в тревоге. Может быть, оно предчувствовало, что скоро, очень скоро и нас вот так же погонят, как скот…

Он шёл рядом со мной, тонкий и лёгкий. Он был одет в какую-то мягкую, облегающую одежду, похожую на спортивный костюм. Ткань была серовато-голубоватого цвете и как будто светилась. «Не плачь, не плачь, — повторял он, — я теперь всегда буду с тобой. Всегда вместе».

«Близнец! — я не могла говорить, я рыдала. — Как же это всё случилось, как же мы теперь?!»

«Всегда будем вместе, — снова сказал он. — И опять будем бродить как прежде, по разным местам, и ты будешь опять каждому путешествию придумывать название. Всё как прежде».

Я любила придумывать разные названия нашим прогулкам по заглавиям прочитанных книг.

«Помнишь “Белое безмолвие”?» — засмеялся он. Помнила ли я? Ещё бы! Ослепительный снег, яркое солнце и блестящая лыжня. Близнец бежит впереди и скрывается за поворотом. Я устала и мне обидно. Но на повороте в снегу я вдруг увидела плитку шоколада и большой апельсин, похожий на маленькое солнце. Близнец стоит, опершись на палки, смотрит на меня и смеётся. И я тоже смеюсь. Как он умел побаловать меня, мой Близнец, подбодрить мою невзрослую душу.

«Не надо, не надо! Не вспоминай», — сказал Близнец. Он гладил меня по голове, он обнимал меня, но что-то отличало его от людей, и я сразу не могла понять, что именно. Я стала внимательно приглядываться к нему и увидела, что он не идёт, а как бы взлетает; его ноги почти не касались почвы, и сам он держался не прямо, а был в несколько наклонном положении по отношению к земле. Он всё время двигался и заходил то с одной, то с другой стороны. Он стремился стать как можно ближе ко мне, прижать меня к себе, обнять, утешить, но какая-то невидимая преграда мешала ему. Он старался преодолеть эту преграду и не мог. Я ощущала его прикосновения не больше, чем крылья ночной бабочки, когда она внезапно налетает и бьётся о лицо, о руки…

«Не вспоминай, Близнец, — повторил он. — Теперь всё другое. Подумай, как нам хорошо, ведь нам уже не нужно разрешение на свидание!»

Эти свидания! Одноэтажный деревянный домик за колючей проволокой. Внутри коридор и по обе стороны маленькие комнатки. Заключённых приводят вечером, утром уводят на работу. Вечером за дверью каждой комнаты раздаются голоса, чаще всего плач, иногда ссоры, ругательства. За нашей же дверью всегда был смех. Когда мы встречались, мы забывали всё, мы бросались друг к другу. Мы стояли, крепко держась за руки и смеялись от счастья, от того, что мы можем побыть вместе, и отведённое нам время становилось огромным, потому что оно было полно радости.

Странное ощущение необычного всё больше охватывало меня. Я увидела, что не только Близнец движется вокруг меня, но в движении было всё: двигалось небо, двигалась земля. Ветер летел навстречу мне со страшной силой и, тем не менее, не сбивал с ног, а как-то поддерживал меня, и дуновение его было необыкновенно мягким. Небо было совсем близко, казалось, что достаточно протянуть руку, чтобы дотронуться до него. Оно было голубоватого цвета и всё светилось удивительным светом. Светилось без солнца, солнца не было совсем на этом небе. Деревья, растущие по краям дороги, сделались очень высокими. Как и ветер, они неслись навстречу мне. Их ветви достигали неба. Тёмные, без листьев, они походили на громадные руки, которые как бы ограждали небо от нас, чтобы мы не прикасались к нему. Двигалось всё, кроме меня; у меня было ощущение, что я стою на месте. Я почти не чувствовала себя, своего тела.

«А помнишь “Лес”? — сказал Близнец. И он начал читать стихи нашего любимого поэта: «…может быть, тот лес — душа твоя, может быть, тот лес — любовь моя, или, может быть, когда умрём, мы в тот лес отправимся вдвоём». — «Да, — сказала я и зарыдала ещё сильнее. — Вдвоём… но ты-то, ты уже… там… А я, как же я? Что теперь будет со мной?».

Я увидела, что Близнец волнуется, оттого что не может успокоить меня, что мои слёзы причиняют ему боль, и всё же не могла справиться с собой. Горе моё не уменьшалось.

«Не надо, не надо, — говорил он, — перестань плакать. Ведь я буду всегда рядом, всегда вместе».

Движение вокруг меня усиливалось. Теперь небо было не только надо мной. Оно показывалось то сбоку, то снизу, как быстро меняющиеся кадры в кино. Деревья мелькали, и я видела их или огромными так близко, что они почти задевали меня, или далеко-далеко, совсем маленькими. И Близнец двигался не так, как вначале. Тело его приняло положение пловца. Он больше не шёл, он летел, и полёт его был стремительным и быстрым, повороты резки и угловаты. Он носился вокруг меня. Когда он приближался ко мне, он походил на птицу, которая бьётся о стекло, но я уже не чувствовала его прикосновений, даже таких лёгких, как крылья бабочки. Когда он удалялся, он летел более плавно, совсем низко, кругами над землёй, как летают ласточки перед грозой. В общем движении и мелькании всё сливалось перед глазами, и я постепенно переставала видеть его. Он исчезал. В последний раз я услышала его голос, слабый, как будто издалека: «Не плачь… теперь всегда с тобой, всегда вместе…» Затем какое-то мгновение не было ничего. Темнота. И я увидела, что иду уже по улицам города, и поликлиника, где работала Софья Людвиговна, совсем близко. Всё тихо, ветра нет. Далёкое, серое небо, грязноватый снег. (Было начало марта и снег терял свою чистоту). По моему лицу не переставая текли слезы, и в душе была пустота и отчаяние. Я вошла в поликлинику и постучала в дверь кабинете, София Людвиговна вышла в белом халате и шапочке и с удивлением смотрела на меня. «Всё кончено, — сказала я, — он умер». — «Откуда вы?» — спросила Софья Людвиговна. — «Как откуда? Из Перебор, — ответила я. — Я пришла за ключом от вашей комнаты, мне надо уезжать. Здесь я больше не нужна. Никогда. Он умер».

Она с ещё большим удивлением взглянула на меня, затем на стену, где висели большие круглые часы. — «А вы действительно были в Переборах?» — спросила она. — «Ну конечно, — ответила я. — Где же ещё я могла быть?» Она опять посмотрела на часы. Я взглянула тоже и увидела, что часы показывают четверть двенадцатого. «Часы стоят», — подумала я. Как раз в это время я сидела на скамейке у станции в Переборах. — «Вас, наверное, кто-нибудь подвёз на машине?» — спросила Софья Людвиговна. — «Нет, — ответила я, продолжая смотреть на часы, — нет, я пришла пешком. Он умер, его нет больше и ничего нет… Я пришли за ключом». И тут я увидела, что минутная стрелка дрогнула и передвинулась. Часы шли.

«Идите домой, отдохните, — с участием сказала Софья Людвиговна, протягивая ключ. — Я постараюсь помочь вам с отъездом. У меня есть знакомый шофёр, он ездит на грузовой в Москву и, может быть, возьмётся провезти вас».

И вот я опять в Москве, пустынной, затемнённой Москве военного времени. Уже смеркалось. Контуры домов сливались с серым асфальтом и серым небом. Вся моя прошлая жизнь, всё, чем я жила, оставило меня навсегда. Я была совершенно одна в молчаливой, серой пустыне. Я должна была возвратиться к людям, которые не понимали меня, с которыми мне было трудно, и я знала, что никогда не смогу полностью войти в их среду. Как мне не хотелось идти, как мне было страшно идти! Я с трудом передвигала ноги. Моё тело стало очень тяжёлым, каждый шаг как бы вдавливал меня в землю и отдавался в ушах. Казалось, что от моих шагов на асфальте должны были оставаться глубокие следы. Чемодан оттягивал мне руку, как будто там был тяжёлый груз. Маленький чемодан с продуктами, которых было так немного и которые были не нужны. Я часто останавливалась, чтобы перевести дыхание, потом опять шла. И каждый шаг мог отдалить меня от той страны… И каждый шаг мог приблизить меня к той стране, где нет ни смерти, ни расстояния, ни времени.

Я шла.