Глава 13 Дочь Воронцовых

Дарья позвонила отцу во вторник вечером, когда Антон ещё не вернулся с работы, а она сидела на полу детской комнаты среди коробок, которые последние две недели медленно превращались в шкафы, полки, игрушки и вещи для человека, который пока существовал только толчками под рёбрами. Ремонт почти закончился, но в комнате всё равно пахло свежей краской и картоном. У стены стояла собранная кроватка, которую оплатил Вадим, возле окна лежали упаковки подгузников, купленные по скидке, а на комоде Дарья разложила маленькие распашонки, которые передала подруга. Раньше вся эта подготовка успокаивала: можно было считать пачки, выбирать пледы, спорить о цвете ночника и таким способом доказывать себе, что будущее хотя бы в пределах одной комнаты подчиняется плану. Последние недели даже здесь отец присутствовал слишком явно. Кроватка — его деньги. Ремонт — часть обещанной помощи. Клиника, которую Вадим рекомендовал на случай осложнений, тоже стоила заметно дороже той, которую могли спокойно позволить себе Дарья с Антоном. Помощь была реальной. И именно поэтому думать о ней стало неприятно.

Вадим ответил быстро.

— Привет, моя хорошая. Как вы там? — спросил он тем привычным отцовским голосом, в котором Дарья с детства слышала простое обещание: если возникла проблема, сейчас найдётся решение. — Ты чего поздно? Опять не спишь?

— Пока не поздно, пап, — ответила она, поправляя подушку под спиной. — Мне надо кое-что спросить.

— Спрашивай.

Дарья помолчала. В последние дни вопрос крутился в голове слишком часто, но каждый раз казался почти предательством. С матерью она уже поссорилась из-за того, что не знала, кому верить. Теперь получалось, что собирается проверять отца, словно свидетеля, которого подозревают во лжи.

— Когда вы с мамой договорились о разводе?

На другом конце возникла короткая пауза. Настолько короткая, что её можно было не заметить, если не ждать специально.

— Даш, мы это уже обсуждали, — сказал Вадим. — Зачем опять?

— Хочу понять.

— Что именно?

— Когда.

Вадим вздохнул.

— Конкретного дня не было. Мы постепенно пришли к тому, что после мамы оформим всё официально.

Дарья посмотрела на маленький розовый комбинезон у себя в руках.

— Но раньше ты говорил, что вы обсудили это ещё за несколько месяцев до смерти бабушки.

— Обсуждали.

— А потом сказал, что договорились уже почти за год.

— Даша, одно другому не противоречит. Разговоров было много.

— Каких?

Вадим помолчал.

— О том, что так больше нельзя. Что мы давно живём отдельно внутри одного дома. Что мама — единственное, из-за чего нет смысла менять привычный порядок.

— Мама так говорила?

— Что именно?

— Что после бабушки вы разведётесь.

Теперь пауза стала длиннее.

— Она говорила, что после мамы многое изменится, — ответил Вадим осторожнее. — Что больше не может так жить.

Дарья закрыла глаза. Эти сообщения отец уже показывал ей. Несколько Татьяниных фраз без начала и конца. «После мамы я не знаю, как вообще жить». «Надо будет всё менять». «Так больше не могу». Несколько недель назад они казались вполне убедительными. Сейчас Дарья вдруг увидела то, чего не хотела видеть раньше: ни в одной не было слова «развод».

— Пап, я не спрашиваю, говорила ли она, что устала, — сказала Дарья. — Я спрашиваю, сказала ли она тебе: «Я согласна развестись после смерти Галины Павловны».

Вадим раздражённо выдохнул.

— Ты разговаривала с матерью?

— Да.

— Понятно.

— Что понятно?

— Она продолжает втягивать тебя в эту историю.

Дарья почувствовала, как внутри поднимается знакомое желание встать на сторону отца просто потому, что так легче закончить разговор.

— Она как раз сказала, что я не обязана выбирать.

— И при этом задаёт тебе правильные вопросы, после которых ты звонишь мне.

— Она не просила меня звонить.

— Конечно.

— Пап.

— Что?

— Когда вы договорились?

Вадим помолчал.

— Весной прошлого года, — сказал он наконец.

Дарья выпрямилась.

— Весной?

— Примерно.

— Бабушка умерла через год с лишним.

— Да.

— А раньше ты говорил, что решение стало окончательным только после её сильного ухудшения.

— Даша, я не веду календарь семейных кризисов.

— А мама говорит, что вообще не знала.

— Потому что сейчас ей удобнее так говорить.

Фраза прозвучала почти автоматически.

Дарья вспомнила мать за кухонным столом в квартире Лены. «Я сегодня впервые услышала, что твой отец хочет развестись». Вспомнила, насколько спокойно та сказала это, хотя спокойствие тогда казалось чем-то подозрительным. Потом вспомнила, как спрашивала: «Ты точно не знала?» — и увидела лицо Татьяны.

— Пап, а Кира когда появилась? — спросила Дарья.

Вадим ответил не сразу.

— При чём здесь она?

— Хочу понять даты.

— Опять мать?

— Нет. Я.

— Даша, тебе сейчас вообще не нужно в это лезть. У тебя ребёнок через несколько недель.

— Это не ответ.

— Я не собираюсь обсуждать с дочерью интимную сторону собственного брака.

— Мне не нужна интимная. Когда у вас начались отношения?

— После того как наш с матерью брак фактически закончился.

Дарья почувствовала раздражение.

— Это я уже слышала. Когда?

— Давно.

— До смерти бабушки?

Вадим молчал.

— Пап?

— Да.

— Насколько?

— Даша, прекрати.

— Почему?

— Потому что сейчас ты делаешь именно то, чего я не хотел с самого начала: превращаешь нашу семейную жизнь в расследование.

— Мама тоже так спрашивала?

Вадим резко замолчал.

Дарья уже знала ответ.

— Она спрашивала даты, а ты называл это расследованием, — произнесла дочь.

— Я не хочу, чтобы вы обе жили внутри прошлого, перебирая каждый день и пытаясь определить, где кто кого предал.

— Может быть, потому что там есть что перебирать?

— Ты на чьей стороне сейчас?

Вопрос прозвучал неожиданно.

Дарья посмотрела на кроватку.

Вот оно.

Именно то, чего она боялась.

— Я не хочу быть ни на чьей.

— Тогда зачем звонишь с допросом?

— Потому что я хочу знать правду.

Вадим помолчал.

— Правда в том, что наш брак с матерью закончился задолго до оформления развода. Всё остальное — подробности.

— Для тебя.

— Для любого взрослого человека.

— Пап, я тоже взрослый человек.

— Тогда веди себя как взрослый и не позволяй матери превращать тебя в инструмент её войны со мной.

Дарья почувствовала, как щёки становятся горячими.

— Она ни разу не просила меня что-то делать против тебя.

— Потому что ей достаточно, что ты сама это делаешь.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Ничего.

Она положила ладонь на живот. Девочка внутри шевельнулась, и Дарья вдруг почувствовала такую усталость от разговора, что захотелось просто закончить. Раньше после любого конфликта с отцом оставалось ощущение, что он всё равно знает правильный выход. Теперь впервые правильного выхода не было.

— Я тебе перезвоню, — сказала она.

— Даша.

— Потом.

— Ты сейчас ведёшь себя…

Дарья завершила звонок.

Несколько секунд смотрела на экран.

Потом расплакалась.

Не потому что окончательно поверила матери.

Потому что отец впервые не смог дать один ответ.

В среду она написала Кире.

Номер нашёлся в старой переписке: несколько лет назад Кира организовывала для Вадима семейный ужин после эфира и присылала Дарье адрес ресторана. Дарья долго смотрела на контакт, прежде чем набрать сообщение.

«Кира, здравствуйте. Это Дарья Воронцова. Мне нужно задать вам один вопрос про папу и маму. Если вы готовы ответить».

Кира прочла почти сразу.

Ответила через двадцать минут.

«Задавайте».

Дарья набрала:

«Когда у вас начались отношения с моим отцом?»

Три точки появлялись, исчезали, снова появлялись.

Наконец:

«Почти два года до того дня, когда он сообщил Татьяне о разводе».

Дарья почувствовала холод.

Посчитала.

Получалось больше года до смерти бабушки.

Она написала:

«Вы знали, что мама ничего не знает?»

Кира не ответила сразу.

Потом пришло:

«В начале нет».

Ещё сообщение:

«Потом поняла».

И третье:

«Ещё до смерти Галины Павловны».

Дарья положила телефон на колени.

Через минуту снова взяла.

«Почему вы продолжили?»

Ответ был коротким.

«Потому что поступила плохо».

Дарья не ожидала.

Она несколько раз прочла.

Потом написала:

«Папа говорил, что они давно договорились о разводе?»

«Да».

«Вы ему верили?»

«Сначала».

«Потом?»

«Потом уже понимала, что всё сложнее».

Дарья сжала губы.

«Он врёт сейчас?»

Кира долго не отвечала.

Наконец:

«Я не буду давать оценку каждому его слову. Но Татьяна не знала о наших отношениях и не участвовала в той публичной версии развода, которую мы готовили».

Дарья перечитала.

Слово «мы» задело.

— Мы готовили, — произнесла она вслух.

Антон вошёл в комнату в этот момент, снял куртку и остановился возле двери.

— С кем ты разговариваешь?

Дарья быстро вытерла лицо.

— Ни с кем.

Он посмотрел на телефон.

— Опять родители?

— Да.

Антон тяжело выдохнул и сел рядом на пол, хотя в костюме выглядел там нелепо.

— Хочешь рассказать?

Дарья покачала головой.

— Пока нет.

— Хорошо.

Он не стал спрашивать.

Дарья прислонилась к его плечу.

Через несколько минут телефон снова завибрировал.

Кира отправила ещё одно сообщение.

«Если будете проверять даты, посмотрите, когда началась подготовка рекламной кампании с семейной историей. Возможно, вам станет понятнее, почему Татьяна так реагирует».

Дарья нахмурилась.

— Что? — спросил Антон.

— Ничего.

Она открыла интернет.

Реклама курса сохранялась в разных местах, даже после приостановки части материалов. Старые анонсы. Публикации партнёров. Посты агентства. У некоторых стояли даты.

Дарья листала.

Сначала обычный проект.

Потом упоминание нового формата.

Потом — «личная история создателя проекта станет частью специального блока».

Дата.

Через полтора месяца после похорон Галины Павловны.

Дарья почувствовала неприятную пустоту.

Она вспомнила тот период.

Мать почти каждый день ездила разбирать документы бабушки, плакала в машине, однажды позвонила Дарье и спросила, не хочет ли та поехать с ними с отцом куда-нибудь зимой. Вадим тогда уже готовил личную историю развода как часть курса.

Следующий анонс появился ещё позже, но задолго до юбилейного эфира.

«Редкий пример того, как профессиональные знания помогают сохранить уважение даже после конца многолетнего союза».

Никаких имён.

Но теперь Дарья понимала, о ком речь.

Она закрыла страницу.

— Антон.

— М?

— Мне кажется, папа соврал.

Он не ответил сразу.

— Тебе кажется или ты узнала?

Дарья посмотрела на мужа.

— Не знаю.

— Тогда разберись.

— А если я не хочу?

Антон пожал плечами.

— Тогда не разбирайся. Только потом не говори, что не знала.

Фраза была неприятной.

Дарья резко отстранилась.

— Спасибо.

— Даш, я не обвиняю.

— Звучало именно так.

— Я просто вижу, что ты две недели пытаешься придумать вариант, при котором тебе не придётся злиться ни на кого.

Она замолчала.

Антон поднялся.

— Я поем. Тебе принести?

— Нет.

Он ушёл.

Дарья осталась среди детских вещей.

Слова мужа оказались неприятны именно потому, что были близки к правде.

Она действительно искала удобный вариант.

Если родители давно договорились, никто никого не предал по-настоящему. Отец просто начал новые отношения раньше оформления. Мать испугалась, когда развод стал реальным. Оба немного неправы. Оба немного правы. Дарье не нужно выбирать.

И деньги остаются деньгами.

Вадим помогает.

Дарья благодарна.

Всё можно оставить как есть.

Но если мать не знала…

Тогда отец почти два года лгал двум женщинам.

Одной — что жена всё понимает.

Другой — что брака ещё можно не трогать.

А дочери потом рассказал третью версию.

Дарья закрыла глаза.

На следующий день она снова позвонила Вадиму.

— Ты с Кирой начал встречаться до смерти бабушки? — спросила без приветствия.

Он помолчал.

— Ты разговаривала с ней.

— Да.

— Я просил вас не втягивать…

— Ты начал?

— Да.

— За сколько?

— Даша.

— Почти за полтора года?

Тишина.

— Пап?

— Примерно.

Дарья почувствовала, как внутри всё падает.

— А когда мама согласилась на развод?

— Мы это уже обсуждали.

— Назови месяц.

— Не помню.

— Вчера ты сказал весной.

— Значит, весной.

— Какой год?

Вадим замолчал.

— Пап.

— Даша, я не понимаю, чего ты пытаешься добиться.

— Потому что если весной того года, который ты вчера назвал, вы уже были с Кирой, получается, мама согласилась на развод после того, как у тебя начался роман.

— Возможно.

— А ты говорил, что отношения с Кирой начались после того, как брак закончился.

— Он закончился раньше формального разговора.

— Тогда когда мама узнала, что он закончился?

— Ты опять цепляешься к словам.

Дарья закрыла глаза.

— Всё.

— Что?

— Ничего.

— Ты позволила матери настроить тебя против меня.

— Нет.

— Именно.

— Нет, пап. Ты сам сейчас это сделал.

Вадим замолчал.

Дарья завершила разговор.

После этого она долго сидела на диване.

Не плакала.

Просто смотрела перед собой.

Впервые версия отца перестала быть сложной и стала простой.

Он менял ответы.

Мать — нет.

Дарья приехала к Татьяне в пятницу без предупреждения.

Татьяна была дома: в этот день работала до обеда и вернулась раньше. Когда раздался звонок, она открыла дверь, ожидая курьера, и несколько секунд просто смотрела на дочь.

Дарья стояла в коридоре.

Без пальто.

В расстёгнутой куртке.

Лицо заплаканное.

— Можно? — спросила она.

Татьяна сразу отступила.

— Конечно.

Дарья вошла.

Сняла ботинки.

Потом вдруг прижала обе ладони к лицу.

Татьяна сделала шаг.

Остановилась.

Не стала обнимать без спроса.

— Что случилось?

Дарья опустила руки.

— Я разговаривала с папой.

Татьяна почувствовала напряжение.

— Хорошо.

— И с Кирой.

Теперь удивилась.

— Зачем?

— Хотела понять.

Татьяна молчала.

Дарья прошла в гостиную, но не села сразу. Ходила между столом и окном, насколько позволял живот, потом всё-таки опустилась на диван.

— Ты не знала, — сказала она.

Татьяна села напротив.

— Нет.

— Правда не знала.

— Нет.

Дарья закрыла лицо.

Татьяна слушала, как дочь плачет.

Несколько недель назад она бы сразу подошла, обняла, сказала, что всё хорошо.

Сейчас не могла.

Не всё хорошо.

— Я такая дура, — сказала Дарья через пальцы.

— Не надо.

— Надо.

— Нет.

— Я повторяла тебе его слова.

Татьяна молчала.

Дарья подняла мокрое лицо.

— Я говорила, что не знаю, кому верить. Просила тебя подписать. Объясняла, что ты разрушишь ему работу.

— Да.

— Я думала, он говорит правду.

— Я знаю.

— Не только поэтому.

Вот главное.

Татьяна почувствовала это сразу.

— А почему ещё?

Дарья вытерла лицо рукавом, как ребёнок, и от этого Татьяне стало особенно больно.

— Потому что мне было удобнее.

Татьяна не ответила.

— Если вы давно всё решили, — продолжила Дарья, — тогда никто не виноват. Ну, почти. Тогда мне не надо было думать про Киру. Не надо было выбирать. Можно было считать, что ты просто испугалась, когда всё стало реальным.

— Понятно.

— И мне были нужны его деньги.

Слова прозвучали тихо.

Татьяна смотрела.

— На ремонт, — продолжила Дарья. — На ребёнка. Он обещал помочь с клиникой, если понадобится. Я знала, что если начну его обвинять, всё может измениться.

— Он угрожал?

— Нет.

— Тогда?

— Я сама боялась.

Татьяна кивнула.

— Это честно.

Дарья резко посмотрела.

— Ты сейчас меня ненавидишь?

— Нет.

— Злишься?

Татьяна задумалась.

— Да.

Дочь побледнела.

— Я не хочу врать, — продолжила Татьяна. — Я понимаю, почему ты боялась. Но это не значит, что мне не больно.

Дарья опустила глаза.

— Я хочу попросить прощения.

Татьяна молчала.

— Не только за то, что не поверила, — сказала Дарья. — За то, что пыталась заставить тебя подписать. Потому что мне хотелось, чтобы всё стало тихо.

— Да.

— Я думала про себя.

— Да.

— Мам.

— Что?

— Скажи хоть что-нибудь ещё.

Татьяна почувствовала, как внутри борются два желания.

Первое — немедленно простить.

Потому что дочь плачет.

Потому что беременна.

Потому что Татьяна сама слишком хорошо знает страх потерять семью.

Второе — не уничтожать собственную боль только ради того, чтобы Дарье стало легче за пять минут.

— Я тебя люблю, — сказала она.

Дарья подняла глаза.

— Но я не могу сейчас сказать, что ничего не произошло.

Дочь кивнула.

— Хорошо.

— Ты много раз повторяла его версию. Иногда так, будто моя память менее надёжна, чем его слова.

— Я знаю.

— Это изменило что-то между нами.

Дарья снова заплакала.

— Я знаю.

— Но не навсегда.

Дочь закрыла глаза.

Татьяна наконец подошла.

Села рядом.

Не обняла сразу.

Положила руку на диван рядом.

Дарья сама придвинулась.

Тогда Татьяна обняла.

Несколько минут они сидели молча.

— Я не буду брать остальное, — сказала Дарья, уткнувшись в плечо матери.

— Что?

— Деньги от папы.

Татьяна отстранилась.

— Не надо делать это ради меня.

— Не ради тебя.

— Тогда почему?

Дарья вытерла лицо.

— Он обещал ещё на ремонт и после рождения ребёнка. Я не хочу.

— Даша, если вам нужны деньги…

— Мы справимся.

— Антон знает?

— Да.

— И что говорит?

— Что давно надо перестать строить бюджет на обещаниях моего отца.

Татьяна усмехнулась.

— Разумный мужчина.

— Иногда ужасно.

— Это полезное качество.

Дарья вздохнула.

— Я не буду возвращать то, что уже вложено в квартиру.

— Конечно не будешь.

— Я думала, ты скажешь…

— Что?

— Что деньги грязные.

Татьяна посмотрела на дочь.

— Это твоя квартира. Деньги уже вложены. У вас ребёнок. Никакой пользы не будет, если ты сейчас продашь стену и принесёшь ему обратно.

Дарья неожиданно рассмеялась.

— Продам стену.

— Желательно несущую.

Обе засмеялись.

Смех быстро закончился.

Дарья посмотрела на мать.

— Я всё равно буду общаться с ним.

— Я знаю.

— Ты не против?

— Это твой отец.

— Даже после всего?

— Даже.

— А если ты его возненавидишь?

Татьяна задумалась.

— Это будет моя проблема.

Дарья кивнула.

— Спасибо.

— Только не носи сообщения.

— Не буду.

— И не спрашивай меня, когда я его прощу.

— Хорошо.

Несколько минут они молчали.

Потом Дарья сказала:

— А теперь про тебя.

Татьяна напряглась.

— Что?

— Я всё ещё злюсь за бабушку.

Фраза оказалась почти неожиданнее предыдущего признания.

Татьяна кивнула.

— Хорошо.

— Ты правда была всё время занята ею.

— Да.

— И меня иногда не замечала.

— Да.

Дарья посмотрела внимательно.

— Ты не будешь объяснять?

— Могу.

— Не надо.

Татьяна вздохнула.

— Тогда просто скажу: я была неправа в некоторых вещах.

— В каких?

— Я решила, что раз ты взрослая, ты справишься.

— Я справилась.

— Но это не значит, что тебе не нужна была мать.

Дарья опустила глаза.

— Я всё время ждала, что ты сама увидишь.

— Не увидела.

— Да.

Татьяна почувствовала боль.

— Я думала, если ты говоришь «всё нормально», значит, нормально.

— Я научилась так говорить у тебя.

Татьяна замерла.

Дарья сразу поняла, что попала.

— Извини.

— Нет.

— Я не хотела…

— Нет, правда. Ты права.

Татьяна встала и пошла на кухню.

Не потому что хотела закончить разговор.

Нужно было движение.

Она поставила чайник.

Дарья пришла следом, опираясь рукой о поясницу.

— Сядь.

— Я и так весь день сижу.

— Тогда стой.

— Спасибо.

Татьяна достала чашки.

— Когда бабушка заболела, я всё время говорила «всё нормально», — сказала она. — На работе. Тебе. Вадиму. Даже врачу иногда.

— Почему?

— Потому что если сказать, что не нормально, надо что-то менять.

Дарья смотрела.

— А я не знала, что менять, — продолжила Татьяна. — Поэтому просто тянула.

— Папа тоже так делал?

Татьяна помолчала.

— Возможно. Но сейчас не о нём.

Дарья кивнула.

— Я хочу, чтобы у нас было отдельно, — сказала Татьяна. — Моё с тобой. Не через него.

— Я тоже.

— Тогда будем учиться.

— Как?

— Не знаю.

Дарья улыбнулась.

— Твоё любимое.

— Да.

Чайник закипел.

После чая Дарья вспомнила, что в багажнике лежит огромный пакет детских вещей от подруги.

— Я хотела разобрать дома, но Антон сказал, что если я принесу ещё одну коробку, он переедет жить в машину.

— Привози сюда.

— Правда?

— У меня всё равно слишком мало вещей.

Через десять минут они сидели в гостиной на полу.

Пакет оказался бездонным.

Ползунки.

Шапочки.

Крошечные носки.

Боди.

Плед.

Несколько платьев настолько маленьких, что Татьяна не могла поверить, что Дарья сама когда-то была примерно такого размера.

— Это на три месяца, — объясняла дочь. — А это, кажется, вообще новорождённое.

— Почему у них столько кнопок?

— Чтобы родители страдали.

— Логично.

Татьяна взяла маленький белый комбинезон.

На груди был вышит медведь.

— Ты в детстве ненавидела комбинезоны, — сказала она.

— Я ничего не могла ненавидеть в два месяца.

— Могла. Очень выразительно.

Дарья улыбнулась.

Татьяна складывала вещи по размерам.

Дарья подписывала пакеты.

В какой-то момент их руки одновременно потянулись к одному носку.

Обе остановились.

Засмеялись.

Никакой большой сцены примирения не было.

Никто не сказал, что всё прощено.

Дарья всё ещё несла обиду.

Татьяна всё ещё помнила её недоверие.

Но они сидели на полу и готовили вещи для ребёнка, который скоро родится.

Без Вадима.

Без его версии.

Без посредников.

Этого пока хватало.

Дарья ушла вечером.

У двери снова обняла мать.

— Можно я приду в воскресенье?

— Конечно.

— С Антоном?

— Да.

— Он боится.

— Меня?

— Семейных разговоров.

— Разумно.

Дарья улыбнулась.

— Мам.

— Да?

— Я верю тебе.

Татьяна почувствовала, как внутри всё сжалось.

Не от радости.

От того, насколько долго ждала этих слов.

— Спасибо.

Дарья ушла.

Татьяна закрыла дверь.

Вернулась в гостиную.

Детские вещи оставались на полу.

Она не стала убирать сразу.

Села за стол.

Открыла ноутбук.

Несколько дней назад Ольга Сергеевна уже спрашивала, готова ли Татьяна передать телевизионной компании полный пакет материалов.

Тогда она отказалась.

Не хотела эскалации.

Не хотела нового круга.

Теперь открыла папку.

Ложное согласие.

Старое согласие.

Переписка Киры.

Письма.

Скриншоты рекламы.

Собственные даты.

Татьяна начала писать.

Не короткое письмо.

Подробное.

По порядку.

«Я узнала о намерении Вадима Воронцова развестись после записи юбилейной программы».

«До этого никакого взаимно согласованного решения о разводе не существовало».

«Об отношениях Вадима Воронцова и Киры Орловой я узнала в тот же день».

«Отношения начались значительно раньше смерти Галины Павловны Воронцовой, за которой я в тот период осуществляла основной уход».

«Я не давала согласия на использование нашего развода как рекламного материала».

«Представленный документ с моей подписью мной не подписывался».

К каждому пункту — файл.

Без эмоциональных характеристик.

Без «предатель».

Без «любовница», где можно написать «отношения».

Татьяна остановилась.

Вернулась.

Оставила «отношения».

Не потому что берегла Киру.

Потому что письмо не должно было доказывать мораль.

Только последовательность.

В конце написала:

«Я не требую от вашей компании публично занимать мою сторону в семейном конфликте. Я требую прекратить распространять как установленный факт версию, которую я не подтверждала, и не использовать моё имя, изображение и историю брака в материалах проекта без моего добровольного согласия».

Татьяна перечитала.

Позвонила Ольге Сергеевне.

Та просмотрела.

Внесла несколько правок.

— Готовы? — спросила.

Татьяна посмотрела на детский носок возле ноутбука.

— Да.

— Уверены?

— Нет.

— Это нормальнее.

Татьяна усмехнулась.

— Отправляйте, — сказала Ольга Сергеевна.

Татьяна отправила.

На этот раз страх пришёл почти сразу.

Потому что пакет был серьёзнее прежних писем.

Не отказ.

Не просьба.

Фактическое опровержение всей публичной истории.

Ответ пришёл на следующий день.

Не от обычного сотрудника.

От одного из руководителей проекта.

Предлагали встречу.

Татьяна приехала с Ольгой Сергеевной.

В переговорной сидели трое человек.

Разговор длился почти два часа.

Никто не обвинял Вадима.

Никто не обвинял Татьяну.

Люди говорили о рисках.

О вложенных деньгах.

О репутации канала.

О том, что запуск уже получил большую огласку.

Татьяна слушала.

В конце женщина со стороны компании сказала:

— У нас есть вариант.

— Какой? — спросила Татьяна.

— Прямой эфир.

Ольга Сергеевна сразу посмотрела на неё.

— С участием обоих?

— Да.

Татьяна почувствовала, как сердце ударило сильнее.

— Зачем?

— Потому что сейчас существуют две публичные версии. Если мы просто снимаем проект, это выглядит как признание одной стороны. Если продолжаем — как игнорирование другой. Вы оба публичные участники истории, хотя изначально вы этого не планировали.

— Я не публичный человек.

— Понимаю.

— Тогда почему эфир?

Женщина помолчала.

— Потому что Вадим Воронцов уже публично высказался. Вы имеете право ответить в тех же условиях.

Татьяна посмотрела на Ольгу.

Та не говорила.

— Мне нужно подумать.

— Конечно.

— А Вадим?

— Мы уже предложили.

Татьяна напряглась.

— И?

— Он согласился.

Конечно.

Она почти услышала голос бывшего мужа.

Камеры.

Прямой эфир.

Его территория.

Вадим был уверен, что там победит.

В машине Ольга Сергеевна спросила:

— Что думаете?

Татьяна смотрела в окно.

— Боюсь.

— Это не ответ.

— Хочу согласиться.

— Почему?

— Потому что устала, что он говорит за меня.

— Это достаточная причина?

Татьяна подумала.

— Не знаю.

— Тогда подумайте до завтра.

Вечером она рассказала Михаилу.

Он слушал.

Не сказал «иди».

Не сказал «не ходи».

Только спросил:

— Ты хочешь?

— Да.

— Тогда что мешает?

— Он лучше.

— В чём?

— Говорить.

Михаил кивнул.

— Да.

Татьяна посмотрела.

— Спасибо.

— Ты просила честно.

— Знаю.

— Он двадцать лет тренируется перед камерами. Ты нет.

— Вот.

— Но ты знаешь свою жизнь лучше него.

Татьяна помолчала.

— Он тоже её знает.

— Не твою часть.

Это осталось.

На следующий день Татьяна согласилась.

Дарья узнала от матери.

Не от Вадима.

Татьяна позвонила сама.

— Мне предложили эфир.

— Какой?

Татьяна объяснила.

Дарья молчала.

— Ты пойдёшь?

— Да.

— Мам…

— Что?

— Я могу прийти?

Татьяна сразу напряглась.

— Зачем?

— Хочу быть там.

— Даша, нет.

— Почему?

— Потому что это между мной и отцом.

— Я ваша дочь.

— Именно.

— Но я хочу.

— Ты не обязана выбирать сторону.

Дарья помолчала.

— Я уже не выбираю.

— Что значит?

— Я люблю папу.

— Знаю.

— И верю тебе.

Татьяна закрыла глаза.

— Одно другому не мешает, — продолжила Дарья. — Я просто хочу сидеть в зале.

— Зачем?

— Потому что ты сидела одна, когда он впервые всё рассказал.

Татьяна почувствовала, как в горле становится тесно.

— Даш.

— Я не буду говорить.

— Там могут быть камеры.

— Я понимаю.

— Потом начнут писать.

— Уже пишут.

— Тебе рожать скоро.

— Мам, не делай из беременности болезнь.

Татьяна невольно усмехнулась.

— Хорошо.

— Я сама решу.

Фраза была знакомой.

И именно поэтому Татьяна не стала спорить дальше.

— Хорошо, — сказала она. — Если ты правда хочешь, приходи.

— Хочу.

— Но не ради меня.

— Ради себя.

Татьяна кивнула, хотя дочь не видела.

— Тогда приходи.

После разговора она долго сидела возле окна.

Через неделю ей предстояло выйти в прямой эфир с человеком, который почти тридцать лет знал её слабости, интонации и привычки.

Он умел говорить.

Умел давить.

Умел превращать сложную историю в простую.

Но теперь Татьяна впервые шла туда не для того, чтобы помочь его программе, красиво сидеть рядом и подтвердить образ хорошей семьи.

Она шла говорить сама.

Дарья будет в зале не как свидетель матери и не как враг отца.

Михаил тоже не будет стоять рядом и подсказывать.

Ольга Сергеевна поможет только подготовить документы.

Дальше придётся одной.

И впервые это обстоятельство не казалось доказательством одиночества.

Скорее условием того, чтобы наконец услышать собственный голос без чужой подписи внизу страницы.