Дерево не любит, когда его торопят.

Мне сказали это в первый же день. Не как совет — как то, что вода мокрая, а зима холодная. Я потратил не один год, чтобы понять, что сказано было буквально.

Сосновая распорка в моих руках была почти готова.

Почти — из-за этого слова Брин мог молча забрать работу и переделать за ночь. Утром он клал рядом две распорки. Свою и мою. И ничего мне не объяснял.

Первый год я потратил на то, что искал разницу глазами. Не нашёл ни разу.

На второй он перестал класть свою рядом. Я решил было, что дорос. Брин сказал, что просто дерева жалко.

С тех пор я проверял на слух. Костяшкой по волокну, слушая даже не ушами, а тем местом в теле, которое раньше отзывалось на цифры в отчёте о нагрузках.

Звук вышел низкий и ровный. Годится.

Пятая за утро. Я поставил её к четырём остальным, торцом к стене, и вытер ладонь о штанину. Смола не оттиралась вторую неделю.

Над верстаком висел инструмент — не от большого к малому, а как было удобно Брину, с начала мне казалось это странным, но потом я начал понимать принцип. Брин так раскладывал всё, к чему прикасался. Даже гвозди в ящике лежали по своему.

В мастерской было холодно. Он топил скупо и объяснял это только один раз, давно: жара крутит дерево. Дерево должно сохнуть медленно и равномерно.

За окном фьорд ещё не решил, какого он сегодня цвета. Серого, как обычно, или того свинцового с прожилками, какой бывает перед снегом.

Я потянулся за следующей заготовкой.

Скрипнула дверь. Вместе со сквозняком в мастерскую вошёл запах мокрой шерсти и трески.

— Где Брин?!

Вошедший на меня не смотрел. Мастерская для него была пустой, а я — частью обстановки, вроде верстака или рубанка.

Я уже привык.

— На складе, — сказал я. — Заперся с материалом, считает. Выйдет, когда закончит.

— А ты, значит, здесь один остался?

Я мог ответить что угодно. Ничего бы не поменялось.

— Я каждый день здесь. Это мастерская. А я подмастерье Брина.

Он хмыкнул — что-то между «ясно» и «ну и ладно» — и сел на скамью у стены. Всем видом показывая, что будет ждать настоящего мастера, а не подделку.

Борода у него была мокрая и в ней застряла чешуя. Под мышкой он держал окованный сундук, не стал ставить его на пол — так и сидел.

Каждые несколько вдохов он поглядывал на дверь склада. За ней ничего не было слышно.

Я вернулся к своей заготовке.

Брин вышел, когда гость уже начал нервничать, — это было заметно по тому как дёргалась у него нога. Брин вытер руки тряпкой, видавшей лучшие времена. Ростом он был мне по грудь, а в плечах шире моего отца.

Не здороваясь, он посмотрел сперва на распорки у стены. Потом на меня. Потом уже на гостя.

— Ольгерд. — Имя он произнёс как диагноз. — Опять с сундуком пришёл?

— Опять сундук, — подтвердил гость. Мрачно, как о старой ране, которая ноет к непогоде. — Скрипит. Третью ночь скрипит, и жена говорит, что это неспроста.

— Неспроста.

Брин забрал у него сундук и поставил на верстак рядом со мной. Сундук глухо стукнул о верстак.

— Стейн, глянь.

Я откинул крышку. Петли ходили туго, но ровно — не они.

Провёл ладонью по внутренней стороне, где дерево темнее, там, куда не доходил свет. Постучал по дну в трёх точках: у правого угла, посередине, у левого.

Звук был разный. Не сильно, но разный.

Я постучал ещё раз, чтобы убедиться, что мне не показалось. Не показалось.

— Дно рассохлось у левого угла, — сказал я. — Видите зазор между доской и оковкой? На ноготь. Во фьордах сыро, в доме сухо — дерево весь год гуляет туда-сюда. А оковка не гуляет, она железная. Ночью очаг остывает, дерево садится и трётся о металл. Отсюда и скрип.

Ольгерд наклонился, посмотрел, куда я показывал, и потрогал щель мизинцем. Ноготь вошёл на половину.

Потом он посмотрел на меня как на заговорившую утварь. С недоверием — и с уважением к тому, что утварь заговорила по делу.

— То есть это не... — Он повёл рукой в воздухе, рисуя что-то среднее между призраком и морским демоном.

— Это дерево, — сказал Брин, забирая сундук раньше, чем Ольгерд додумал свою мысль до конца. — Дерево имеет особенность скрипеть. Оставь до завтра, подгоню накладку — перестанет.

— А жена говорила...

— Жена права, что скрипит неспроста. — Брин говорил это также, как и всё остальное, и понять, шутит он или нет, можно было лишь вдоха через два. — Просто так, ничего не бывает. У всего и всегда есть причина. Только твоя причина — доска, которую кто-то плохо просушил, когда лет пятнадцать назад перебирал дно. Хочешь, помогу тебе найти того, кто продал её твоему отцу. Спросишь у него сам.

Ольгерд аж поперхнулся не то от смеха, не то от возмущения. Уже отворачиваясь махнул рукой в нашу сторону и вышел, бормоча что-то про мастеров, у которых нынче никакого уважения не осталось к духам дома.

Дверь хлопнула и с полки осыпалась стружка. Брин подождал ещё немного, пока шаги не стихнут за углом, и громко вздохнул.

— Третий сундук за месяц уже принесли, — сказал он. — Я скоро табличку повешу на входе: «Духов не изгоняем, только влажность».

— Могу вырезать, — сказал я серьёзно. — С завитушками. Чтобы солиднее выглядело.

Он посмотрел на меня почти удивлённо. В уголке его рта что-то дрогнуло, на волосок не дотянув до улыбки. У гномов улыбка, кажется, требует отдельного разрешения. Письменного.

— С завитушками будет дороже, — сказал он. — Накину пол-медяка за работу.

— Тогда давай без завитушек. А то совсем разоримся.

— Наконец-то ты начинаешь понимать смысл ремесла.

Он взял сундук и отнёс в дальний конец мастерской, и поставил его под лавку, рядом с мешком пакли. Накладку он подгонит быстро, скорее всего оставил на вечер, а завтра Ольгерд уже заберёт свой сундук.

Из таких вот коротких разговоров за семь лет и сложилось то единственное место в посёлке, где мне не нужно было ничего и никому доказывать. Здесь, у верстака, я был тем, кем был — подмастерьем. А не тем, о ком судачили, почти каждый день, на причале.

День шёл размерено, своим чередом и пах смолой и мокрой стружкой. К полудню я закончил с распорками и взялся за киль-блок для лодки Хравна, соседа с северного края.

Работа была простой на вид: колода, в которую ляжет киль, когда лодку поставят на зиму. Вся хитрость в пазу.

Мелкий — киль поведёт. Глубокий — колода треснет к весне, и лодка сядет на скулу. Хравн ходил на этой лодке двенадцатый год и на новую не собирался.

Я провёл черту, стесал начерно и взял стамеску помельче. Стружка шла длинная, витая, и ложилась мне на башмаки.

Дерево под руками переставало быть просто деревом.

Не то чтобы я видел его насквозь, как в посёлке рассказывают про магов. Ничего настолько мистичного.

Просто в какой-то момент пальцы находили нужный изгиб волокна — и я знал. Не предполагал, знал, как знаешь, что рука — это рука.

Где дерево выдержит. И где через год или через десять лет шторма треснет — вот тут, на этом самом месте и не на ладонь левее.

Брин называл это талантом.

Я думал о нём как о приборе, который был точнее тех, что были у меня в прошлой жизни. Там мне нужны были тензометры, таблицы допустимых нагрузок и вечная поправка на погрешность самого прибора.

Здесь поправки мне не требовалось.

Всю жизнь я знал о мире одну вещь: любое измерение врёт, просто иногда не настолько, чтобы это было заметно. А тут кто-то решил меня наградить.

И это было приятно. Настолько, что я перестал спрашивать, откуда взялась эта уверенность и почему её нет больше ни в чём больше.

Со стороны причала донёсся длинный звук рога. Обычный, каким встречают лодку с промысла.

Следом — второй, короче, и голоса. Кто-то побежал по настилу, и доски отозвались на весь фьорд.

Вниз потянулись женщины с корзинами. Залаяли собаки, которых старались на причал не пускать и которые всё равно шли.

Хравн не зря торопил меня с блоком. Промысел шёл, а его лодка стояла на берегу.

Через час-другой запах свежей рыбы перебьёт даже запах смолы.

Я отложил стамеску и потёр запястье — там, где под рукавом пряталась бледная отметина, доставшаяся мне не от работы.

Затем я вернулся к пазу. Дерево, в отличие от людей, не ждало от меня объяснений. Только точности в работе.

К вечеру паз был полностью готов. Я прошёл по нему ладонью от края до края и не нашёл, к чему придраться. Брин найдёт, но это уже его работа.

Свет за окном посерел уже по-настоящему. Брин отложил рубанок, сдул с него стружку и пошёл в дальний угол, к двери склада.

Там было темно. Он не взял ни лучины, ни свечи. Протянул руку, попал в скобу с первого раза, поддел щеколду и вошёл.

— Как ты её находишь? — спросил я.

— Тридцать лет, — сказал он из темноты, будто этим было всё сказано.

Скоба сидела низко и в тени. Днём-то я находил её не с первого раза.

Он вернулся с бруском воска, сел на своё место и стал греть его в ладонях. Воск он держал для крышек — для тех мест, где дерево трётся о дерево.

Он заговорил первым. Редкий случай.

— Совет уже недели через две. Хальвар будет представлять голос своего дома.

Я кивнул, хотя он на меня не смотрел.

— Знаю.

— Бродир тоже выставляет от своего.

Это я тоже знал. Весь посёлок знал — так, как знают о погоде за неделю до шторма. Ещё не гроза, но воздух уже тяжёлый, и это замечает даже тот, кто на небо не смотрит.

— Отец справится, — сказал я.

— Знаю, что справится, — ответил мне Брин и вернулся к доскам. — Просто чтобы ты знал, что я знаю, что ты знаешь.

Я почти рассмеялся. Почти.

Взял метлу и начал сметать стружку — работа, для которой нужны не руки ремесленника. Стружка была светлая, сосновая, и пахла к вечеру уже меньше, чем утром.

За окном фьорд наконец-то определился. Свинцовый и с прожилками.

Я подумал, в который раз, что дерево действительно не любит, когда его торопят.

Жаль, что не всё в этом мире устроено по тем же правилам.