Третий стал уходить быстрее, и Грим заметил это не сразу — так замечают, что песок под лапой сделался мягче: не на первом шаге, а на десятом или двадцатом, когда вдруг проваливаешься по запястье и понимаешь, что проваливался уже давно, только мелко.

Отвечал третий всё реже. Толчки, которыми он говорил, делались тоньше, короче и тусклее, превращаясь из слов в тени слов, и Грим ловил их жадно, с тем чувством в груди, которое похоже на голод, но голодом не было: голод хочет жрать, а это хотело удержать.

Третий.

Тишина стояла долго. Он толкнул снова: третий. И тогда пришёл толчок, далёкий, как звук из-под толщи песка: ...здесь.

Здесь, на месте. Только само это «здесь» стало другим. Раньше оно было прочным и определённым, как камень под лапой: вот он, тусклый, усталый, но на месте. Теперь сделалось жидким, расплывчатым. Третий был здесь и одновременно не здесь — так бывает не здесь тот, кто наполовину ушёл и держится за порог кончиками пальцев.

Что это значит, Грим знал с того дня, когда третий сказал «я кончаюсь» — сказал тускло, без жалобы и без просьбы, как сообщают факт, скупо, вроде тех фактов, что Система выдаёт в скобках. С тех пор третий и кончался: медленно, по капле, переливаясь в Грима и отдавая ему своё. Память. Привычки. Способ думать. Тот холодный, отступивший вглубь взгляд, которым он смотрел на мир не изнутри, а чуть сбоку, как смотрит тот, кто давно перестал быть частью и стал свидетелем.

Грим получал это, не прося, — так земля получает воду, без спроса и без отказа. Вчера что-то было мыслью третьего, сегодня оказывалось мыслью Грима. Вчера он думал «он выждал» — это было его собственное, гримовское, в третьем лице. Сегодня думал «подожди, не торопись», и это было уже третьего, тот самый тон, тот самый холод. Только приходило оно теперь изнутри, без чужой метки, и Грим не всегда мог отличить, где его мысль, а где наследство.

Раньше это тревожило — тем особым чувством, которое бывает, когда чужое входит в тебя, становится твоим, и ты уже не знаешь, где кончаешься ты и начинается то, что ты съел. Теперь он принимал, и не по доброте, а по арифметике: удержать третьего было нельзя, а удержать то, что третий оставлял, — можно.

Последний их разговор случился не в бою и не на охоте. Грим лежал на песке. Ночь, луна, тишина. Лежал и не спал, потому что тело не хотело спать; оно хотело лежать и слушать тишину, а в тишине искать то, что в ней появилось: вмятину, ритм, тягу шрама. Тишина стала полнее прежнего, полнее и тяжелее, будто в ней прибавилось чего-то невидимого.

Ты изменился, — толкнул третий.

Грим не ответил и стал ждать: говорил третий редко, и каждое слово стоило ожидания.

Я видел тебя с начала, — продолжил тот, тускло и медленно. Каждый толчок давался ему усилием; Грим чувствовал, как третий тратит на это последнее, что оставалось, и тратит не жалея, потому что жалеть было уже нечего. — Ты был другим. Ты ел и шёл. Ел и шёл. Ел и шёл. Больше ничего. Зубы, лапы, арифметика. Я думал, ты так и останешься.

Пауза вышла длинная, и Грим ждал.

Ты не остался.

Потом третий замолчал, и Грим лежал на песке и чувствовал, как тишина заполняет место, где только что был голос. Это была не тишина молчания — молчание бывает, когда кто-то есть, но не говорит.

Третий, — толкнул он.

Ничего. Третий. Опять ничего: не молчание и не пауза, а пустота, гладкая, как стена, от которой ничего не отражается. Он толкнул ещё раз, и толчок ушёл в неё, как камень в воду, без отклика, без эха, без следа.

Третий ушёл.

Грим лежал. Луна стояла гвоздём, песок был белым, небо чёрным. Мир остался тем же миром, что и минуту назад, что и час, что и вчера: те же барханы, та же тишина, тот же холод. Ничего не сдвинулось, не треснуло и не упало. Мир не заметил.

А внутри была дыра — не та, что у всех пустых вместо сердца, привычная, родная, выжженная, а новая: там, где был третий, стало пусто. И пустота эта оказалась другого сорта. Привычная не болела, она была всегда, с рождения, и Грим не знал, что бывает иначе. Новая болела оттого, что он знал, как было до: был голос, было присутствие, было «здесь», а теперь нет. Разница между «было» и «нет» и есть боль. Раньше он ничего не терял, только приобретал — ел, рос, набирал, поднимался. Терять оказалось внове.

Он поднялся на четыре лапы, песок просел. Тело было тяжелее прежнего — не физически, а тем весом, каким весит отсутствие.

И он был один, теперь по-настоящему. Раньше «один» было просто словом: один в пустыне, один на охоте, один среди чужих. Но внутри-то был кто-то, был голос, тусклый и усталый, но живой, и от его присутствия одиночество оставалось неполным, как неполна тьма, в которой горит хотя бы одна искра. Теперь искра погасла, и Грим стоял в полной тьме и был тяжелее, чем когда-либо: он нёс на себе всех, кого съел, и не нёс единственного, кто ещё минуту назад шёл рядом.

На третий день проступила Система — он не ждал и не звал, она пришла сама, скупо, как приходила после перерождения: не соавтор, а свидетель. В углу зрения повисли холодные скобки:

[Структурное изменение] [Внутренний состав: единичный]

Единичный. Раньше Система видела внутри него нескольких: хор, потом остатки хора, потом одного третьего. Теперь одного — его. Она подтвердила то, что Грим и без неё знал, и от подтверждения не стало легче, но стало яснее. Факт — это не чувство, факт — это стена, а о стену не бьются, на стену опираются.

Вторая строка была короче:

[Стабильность: —]

Прочерк. Раньше стояло «не достигнута» — плохо, но хотя бы измеримо. Прочерк был хуже, потому что означал, что Система не может оценить. Не знает. Третий был частью конструкции, тусклой и слабой, но частью, и на нём что-то держалось. Теперь части не стало. Система не знала, что держит остальное, Грим не знал тоже, а спросить было некого.

Скобки погасли.

На четвёртый день после ухода третьего Грим поймал что-то новое — не мысль, а ощущение. Осколок, оставленный третьим, последний, растворившийся не до конца и застрявший, как застревает камешек в подошве. То, что третий носил в себе и не успел сказать и отдал не словом, а самим растворением.

Ощущение было простым: разница. Грим стал другим, чем был, и третий эту разницу видел. Он видел Грима с первого дня — голодного ящера, бессловесного, бьющего и жрущего, каждый день одинакового и каждую охоту предсказуемого. И он же видел вот этого Грима: того, что стоит над раненым и не ест, того, что ходит к свету и не помнит зачем, того, у кого челюсть двигается за маской. Между первым и вторым лежала пропасть, третий её видел, удивлялся и не успел назвать.

Грим стоял в пустыне и чувствовал в себе чужое удивление, как чувствуют привкус чужой еды: не твоё, но в тебе. Третий, видевший всё и знавший всё, тусклый, холодный, по-своему мудрый, — удивился. И удивление осталось.

И тогда Грим впервые ощутил себя во времени. Не в «здесь и сейчас» — в нём он жил всегда, другого способа не зная, — а именно во времени: был один, стал другой. Раньше ел всё, теперь не всё. Раньше шёл прямо, теперь сворачивает. Раньше стоял только над добычей, теперь стоит над ничем. Раньше внутри был кто-то, теперь никого.

Прошлый Грим, тот, который ел и шёл, ел и шёл, кончился. Растворился, как третий. А этот, новый, стоял в пустыне и не знал, какой он.

Стоял долго. Песок не двигался. Потом пошёл, и ноги выбрали направление раньше головы, и выбрали они «туда».