Стая шла два дня, и за два дня Грим не услышал ни слова.

Аджукас не говорили глоткой — глотка у всех была сделана для рёва, не для речи, Грим знал это по себе. Они говорили рейацу: короткими толчками, направленными, экономными. Не разговор — сигналы. «Стой». «Добыча справа». «Чисто». «Идём». Грубый язык, в котором помещалось ровно столько, сколько нужно охоте, и ни словом больше. Грим ловил эти толчки маской, гребнем, кожей и понемногу учился различать. Как когда-то учился читать тишину пустыни — высокий визг, низкий рёв, мёртвое безмолвие. Только теперь тишину заменяли чужие воли, и каждая имела оттенок.

Рогатого он научился различать первым. Тот вёл — и его сигналы были плотнее прочих, увереннее, без лишней дрожи. Когда он толкал «стой», стая стыла мгновенно. Когда «идём» — текла. Грим шёл рядом, чуть позади, как новичок, которого терпят, но ещё не приняли, и смотрел.

Смотрел и складывал.

Рогатый вёл не силой. Грим ждал силы — на ранге A вожаком должен быть сильнейший, так работала пустыня, так работал Лес, так работало всё, что Грим знал. Но рогатый, хоть и был крупнее панцирных и быстрее старика, уступал бы Гриму один на один — Грим чувствовал это, как хищник чувствует чужой предел. И всё же стая равнялась на него. Не из страха. Из доверия, выношенного временем, которого Грим не застал. Они шли за рогатым, потому что рогатый много раз приводил их к добыче и ни разу — в чужую пасть. Репутация. Валюта, которой Грим не владел, потому что всю жизнь был один и зарабатывать доверие было не у кого.

На второй день стая вышла на добычу, и Грим увидел, как они едят.

Стадо Гиллиан — семь безликих, бредущих низиной. Та самая еда, которой Грим набивал себя два месяца, заходя сбоку и бья серо в стык маски. Поодиночке, медленно, по одному за заход.

Стая взяла всех семерых за минуту.

Не массой — Гиллиан было не свалить массой, каждый втрое выше любого из них. Их валили уязвимостью. Тридцать метров роста держались на объёме, не на плотности: Гиллиан был рыхлым, медленным, разлитым по высоте, как башня из мокрого песка, — и вся его жизнь стягивалась в один стык, где маска сходится с чёрной мантией. Стая знала это, как знал Грим. Клюв ушёл вперёд — размытой полосой, так быстро, что песок не успевал взметнуться, — и закружил вокруг стада, рассекая, сбивая с шага, не давая безликим повернуться. Панцирные врезались в ноги — низкие, тяжёлые, подрубая опору, валя исполинов в песок, где их высота переставала значить хоть что-то. А рогатый бил по головам — точно, в стык маски, туда же, куда бил серо Грим, но без серо, просто чудовищным ударом кисти, разносящим белую кость там, где она тоньше всего. Опрокинутый Гиллиан был не страшнее опрокинутой башни: масса, потерявшая высоту, беспомощная грудой. А старик стоял в стороне, на гряде, и не двигался — только сигналил. «Левого — клюву». «Тот встаёт — панцирю». «Двое сходятся — врозь». Дирижировал. Видел всё поле разом и расставлял остальных, как Грим когда-то расставлял в голове ходы боя, только старик расставлял живых.

За минуту семь Гиллиан легли. Грим даже не успел вступить — всё кончилось прежде, чем он выбрал цель.

А потом стая поделила добычу. И вот это Грим запомнил крепче самой охоты.

Не дрались за куски. Не рвали наперегонки, как мелочь у кварцевого ствола. Старик просигналил дележ — кому что, — и каждый взял своё. Клюву, что жёг себя скоростью, — больше, восполнить. Панцирным, что приняли удары, — больше. Рогатому — ровно, без привилегии вожака. Старику — меньше всех, он почти не тратился. Справедливо. Не поровну — по затратам. Каждому по тому, сколько вложил.

Гриму тоже выделили. Одного безликого, целого, нетронутого, — хотя он не вложил ничего, только смотрел. Рогатый толкнул сигнал: ешь. Аванс. Доля гостя, которую дают на пробу — примет или нет, встроится или останется чужим.

Грим ел и думал, что впервые за всё существование не он добыл то, что глотает. Дыра приняла безликого так же, как принимала всё, — жадно, без разбора, не наполняясь. Но что-то в самом куске было иным. Не вкус — у энергии нет вкуса. Происхождение. Это была общая добыча, поделённая по правилу, а не вырванная в одиночку. И дыра, всегда молчавшая о происхождении, на этот раз будто чуть запнулась. Будто чужое в ней — сто с лишним голосов — узнало забытое: каково это, есть со стаей.

«Помню», сказал кто-то из фоновых, тихо, и осёкся.

К исходу второго дня старик умер.

Не в бою. От старости — если у пустых бывает старость. Просто на привале, когда стая залегла в тени скал переждать чужое рейацу, прошедшее по горизонту, старик опустил растрескавшуюся маску на песок и больше не поднял. Рейацу его истончилось, замерцало и погасло — ровно, без судорог, как догорает то, чему нечем больше гореть. Грим почувствовал угасание кожей. Никто не бросился есть. Это поразило его больше всего: лежит сила, лежат очки, лежит готовая добыча — и никто не тронул. Стая стояла кольцом вокруг погасшего вожака и держала маски опущенными.

А потом рогатый сделал то, чего Грим не понял сразу.

Он поглотил старика. Подошёл, раскрыл пасть, втянул — медленно, не жадно. Не как добычу. Как… Грим искал слово и не находил, пока третий не подсказал:

«Как наследство. Он не жрёт старика. Он принимает его. Память, опыт, сигналы, которыми тот водил стаю, — всё это перейдёт в рогатого. Так у них передаётся ведущий. Старик умер — значит, кто-то должен унести его в себе, иначе стая ослепнет. Рогатый берёт груз. Теперь старик будет говорить в его голове, как мы говорим в твоей. Только этого старик хотел сам. А нас ты не спрашивал».

Грим смотрел, как рогатый замер после поглощения — на долгий миг, вслушиваясь во что-то новое внутри. Знакомое движение. Грим сам так замирал, когда чужой голос впервые поднимался в черепе. Рогатый принял в себя смерть — добровольную, переданную, — и стал на одного тяжелее. На одного мудрее. Стая лишилась глаз и тут же обрела их снова, в новом носителе.

Грим понял, чем эта стая отличается от всего, что он знал. Они не просто охотились вместе. Они наследовали друг друга. Передавали себя дальше, чтобы не пропасть совсем. В мире, где смерть — это чужие зубы и полное растворение, они нашли способ умирать не до конца.

Той же ночью — условной, под неподвижной луной — рогатый подошёл к Гриму.

Сел рядом, не напротив. Рядом — бок к боку, как садятся свои, не как становятся враги. Долго молчал. Потом толкнул в Грима сигнал — не команду охоты, что-то длиннее, сложнее, чем все прежние. Грим напрягся, ловя. Сигнал распался на части, и Грим собрал из них смысл, как собирал когда-то слова из символов системы.

Рогатый отдавал ему имя. Своё.

Не звук — пустые не носят звуков. Образ-ощущение, спрессованный комок: камень, расколотый надвое и сросшийся снова трещиной поперёк. Твёрдость, давшая слабину и сделавшаяся от этого крепче. Грим принял и понял: вот кто этот рогатый. Тот, кого ломали и кто сросся. Имя было историей, как «Грим» было рыком, ставшим волей.

Грим перевёл для себя. Одним словом, на своём внутреннем языке, которым думал.

Скол.

И, приняв чужое имя, отдал своё. Толкнул в Скола — рык, спрессованный в волю, тот самый звук с четвёртого дня, «Грр-и-м», рождённый из глотки ящера в мире, где имена не нужны. Скол принял. Дёрнул маской — узнал, оценил. Имя, взятое самим, без стаи, без передачи, в полном одиночестве. Скол не знал такого. В его мире имя получали — от умирающего, от ведущего, по наследству. А этот чужак выгрыз себе имя сам, из ничего, из рыка. Это было странно. Это было — Грим почувствовал в ответном сигнале Скола — достойно уважения.

Два имени легли между ними на песок. Грим. Скол.

Впервые за всё существование Грим знал, как зовут другого. И впервые другой знал, как зовут его, — не система, отметившая «Пользователь: Грим», а живое существо, принявшее имя из его собственной воли.

В тот, самый первый раз он дал имя себе, чтобы внутренний голос перестал говорить «он». Сейчас он дал имя другому — и мир стал на одно «он» меньше. У пустыни, полной безымянных тварей, появилось второе лицо, которое Грим мог назвать.

«Осторожно», шепнул третий, но в шёпоте не было яда — почти предостережение, почти забота, если третий умел заботиться. «Имя — это привязь. Назвал — значит, потеряешь больно. Безымянных терять не жалко. А этого ты теперь будешь терять с куском мяса. Помни об этом, когда стая попросит тебя о том, чего ты не захочешь дать».

Грим помнил. Зарок стоял в нём стержнем, никуда не делся. Скол был спутником — на день, на два, на сколько хватит общей дороги, — но не хозяином над его законом. Если стая попросит лицо — Грим уйдёт. Даже от Скола. Даже зная теперь его имя.

Но это было потом. Если будет.

А сейчас они сидели бок о бок на остывающем песке, два кладбища чужих лиц под одной неподвижной луной, и молчали — каждый со своим хором внутри, каждый со своей дырой, которую не наполнить. Двое, у которых были имена. В мире, который имён не знал.

Скол толкнул последний сигнал перед тем, как стая поднялась идти дальше. Короткий. Простой. Грим разобрал его легко, потому что в нём было то, чего Грим ждал, сам того не зная, с самого первого дня в белом песке:

Идём с нами.

Не «иди за нами», как звали раньше. С нами. Разница в одно слово — и вся разница мира.

Грим поднялся.

Луна стояла в зените. Та же.

Но под ней теперь шли двое, у кого были имена. И Грим, впервые, шёл не позади стаи и не сбоку.

Он шёл внутри.