— Что это значит? — Федор поднялся так резко, что стул качнулся. — Это… что сейчас было?

Голос у него сорвался. Он смотрел не на Савицкого. На мать.

За столом никто не ответил.

— Только не начинайте, — он коротко усмехнулся, но усмешка вышла ломкой. — Только не говорите, что это какая-то путаница с архивами.

Он провел ладонью по лицу.

— Или… — он запнулся, будто сам испугался мысли. — Или я что-то должен знать?

Наталья не двигалась.

Он сделал шаг к столу, опираясь ладонями о край.

— Потому что если сейчас выяснится, что меня… — он не договорил, вдохнул глубже, — что меня усыновили, это будет уже не смешно. Узнавать такое в тридцать четыре — это даже не ирония. Это издевательство.

Эва испуганно переводила взгляд с Федора на его мать и только сейчас заметила, что Наталья Алексеевна смотрит не на сына.

Федор замолчал. Тоже проследил за ее взглядом и уперся в осунувшееся лицо капитана. Они смотрели друг на друга, не моргая.

В столовой стало так тихо, что было слышно, как где-то в глубине замка тихо прикрыли дверь. Никто не шелохнулся. Даже Федор застыл, перед этим судорожно рванув ворот рубашки, словно воздух в этой огромной светлой столовой внезапно закончился.

Свет из витражей лег между ними узкой полосой, словно отделяя остальных от этого взгляда.

Эва вдруг почувствовала, как в глазах щиплет. Она не сразу поняла, что плачет. Слезы текли тихо, без рыдания, как будто тело отреагировало раньше, чем разум.

Юля резко вдохнула и прикрыла рот ладонью, будто боялась спугнуть хрупкий момент.

Савицкий не отводил глаз.

— Это ведь… вы? — спросил он тихо.

Наталья Алексеевна медленно закрыла глаза. На секунду показалось, что она собирается что-то сказать. Губы дрогнули, но звук так и не появился.

Когда она снова открыла глаза, в них не было ни привычной холодной ясности, ни светской выдержки. Только усталость. Такая глубокая, что Эва вдруг поняла: с этой усталостью живут годами. С ней просыпаются. С ней засыпают. И с ней учатся улыбаться.

Наталья посмотрела прямо на капитана и не отвела взгляда.

— Я же говорила… — произнесла она почти шепотом. Голос был ровный, но в нем больше не было прежней твердости. — Вы меня возненавидите.

Слова прозвучали не как защита. И не как оправдание. Скорее как констатация.

Федор дернулся, как от удара и замер. Юля первой сделала шаг вперед. Ладонь все еще закрывала ей рот, но теперь она медленно опустила ее.

— Так значит… — сказала она осторожно, словно проверяя собственные слова на нормальность, — она не умерла?

Никто не ответил.

Юля перевела взгляд с Савицкого на Наталью.

Федор резко повернулся к матери.

— Ответь, — потребовал он. — Наконец, пожалуйста, просто ответь!

Наталья молчала.

— Мама, — голос у него стал ниже, опаснее, — что это все значит?

Кирилл Федорович вдруг шумно отодвинул стул. Движение прозвучало чрезмерно громко в этой тишине.

— Хватит, — сказал он.

Все повернулись к нему.

Профессор стоял, сжав пальцы в кулак, и впервые в его лице не было ни достоинства, ни подчеркнутого спокойствия.

— Ты хотел правду? — он посмотрел на Федора. — Вот она.

Он еще немного помолчал и заправил прядь упавших волос назад.

— Да, он ее сын. И твой брат.

Слова упали на стол тяжело, как камень.

Никто не вздохнул. Никто не двинулся. Только Савицкий медленно закрыл глаза.

А Федор стоял, будто его только что лишили пола под ногами.

На лице капитана не было ни триумфа, ни облегчения. Только странная пустота.

Наталья Алексеевна опустила взгляд.

— Как странно… — поджал губы Савицкий. — Я всю жизнь пытался представить как она выглядела и упрекал отца, что тот не сохранил ни одной фотографии мамы. Он сказал, что сжег все после ее смерти.

Тишину нарушил осторожный голос Тарусова.

— Простите… — он кашлянул, словно собирался произнести тост. — Если это семейное… возможно, нам с Алиной лучше вернуться в санаторий. Не хотелось бы вмешиваться.

Алина кивнула быстрее, чем следовало. И Эва, несмотря на свое состояние, заметила это.

— Да, наверное, это правильно. Вам сейчас… нужно побыть одним. Мы здесь рядом в санатории и, если надо по следственным вопросам, то сразу вернемся. — добавила Алина.

Юля медленно подняла голову.

— Не спешите. — Ее голос был ровным и спокойным. Эва удивилась, как быстро Юля смогла взять себя в руки.

Все обернулись. Юля отодвинула телефон и поднялась.

— У нас убийство, — сказала она. — И кража особо ценного экспоната. Семейные обстоятельства могут объяснить многое. Но они не отменяют преступления.

Тарусов замер.

— Я проведу опрос. По форме, — добавила Юля. — Всех присутствующих.

— Юля… — тихо начал Савицкий.

Она посмотрела на него. В этом взгляде было много всего.

— Олег, я справлюсь. Правда.

Эва впервые услышала как Юля назвала его по имени, но ничего не сказала.

— Олег… — вдруг повторил Федор и посмотрел на Савицкого.

— Алина, Аркадий Львович, пройдите в Голубую комнату, — сказала Юля.

Эва проследила за ними взглядом. Как только Тарусовы скрылись в комнате вслед за Юлей, управляющий тоже встал.

— Мне надо пойти проверить внизу… — Сказал Яромир Петрович и вышел из-за стола. Никто не возразил. Кирилл Федорович сжал губы. Эва подумала о том, какое облегчение, что ее мама и Жан не пришли на обед.

Холодный свет из высоких окон лег на пол строгими прямоугольниками. В зале стояла зловещая тишина. Наталья смотрела на крошку на столе, боясь отвести от нее взгляд. Слеза скатилась по щеке, но она не попыталась ее стереть.

Кирилл Федорович за один этот обед сдал так, что теперь больше походил на осунувшегося старика, нежели на профессора, привыкшего решать и контролировать.

Савицкий, не отрываясь смотрел на Наталью, словно пытаясь рассмотреть в ней новые черты, которых не было.

Федор стоял, не садясь. Пальцы его медленно разжались, но ладони все еще лежали на столе, словно он держался за поверхность, чтобы не упасть.

Он посмотрел на мать с тем выражением, которое бывает у человека, когда он внезапно перестает быть сыном.

— Зачем? — спросил он тихо.

Слово прозвучало ее обвинение и не было вызовом. Просто вопрос. У Эвы пошел мороз по коже.

Наталья какое-то время не поднимала голову. Потом наконец выпрямила спину и поправила упавшие на лицо волосы.

— Другого выхода не было, — сказала она.

Федор едва заметно качнул головой.

— Нет. Не так. — Он выпрямился. — Я же не спрашиваю «почему». Он бросил взгляд на отца и нахмурился. — Я спрашиваю, зачем.

В столовой снова стало слышно, как где-то в глубине замка хлопнула дверь. Свет из витражей сместился, лег на край стола и на плечо Савицкого. Наталья медленно подняла глаза.

— Чтобы тебя не лишить будущего, — произнесла она.

Никто не шелохнулся. Федор моргнул, будто не сразу понял смысл. Савицкий поджал губы точно так же, как всегда это делал Федор. У Эвы защемило в груди. Она всегда отмечала их сходство, хотя оба были совсем разными. Но никогда у нее не могло возникнуть мысли, что они братья.

— Будущего? — переспросил Федор, приподняв бровь так высоко, что черты лица исказились.

— Твоего, — уточнила она.

Ее голос оставался ровным, но в нем больше не было прежней непроницаемости. Он звучал так, словно каждое слово давно было прожито и отрепетировано внутри. И вот настало время выйти этим словам наружу.

— Если бы я этого не сделала, — сказала Наталья, — тебя бы никогда не было. Ты бы не родился…

Эва почувствовала, как воздух в легких будто закончился. Савицкий не двигался. Только плечи его чуть напряглись, едва заметно, как если бы он готовился к удару, который уже произошел.

Федор медленно опустился на стул рядом с Эвой.

— Объясни, — сказал он.

Наталья закрыла глаза всего на секунду. Когда открыла, взгляд стал тверже.

— Я приехала сюда одна. Это был не отпуск. Точнее, формально, да, отпуск. Но мы поругались с отцом.

— Вы никогда с ним не ругались.

— Это потом мы никогда не ругались. А тогда… Нашему браку едва исполнилось два года, и мы казались друг другу выходцами из разных галактик. Он — из семьи, где за столом спорили о Пушкине и цитировали Чехова. А в моей семье говорили, как дожить до зарплаты.

Она усмехнулась одними уголками губ.

— Он сделал меня своим проектом. Его семья — инвестицией. Я быстро научилась говорить правильно, одеваться как принято и держать спину правильно. И перестала понимать, где во всем этом я.

Кирилл Федорович нервно дернул губами и отвернулся. Наталья поставила локти на стол и растерла руками виски. Браслеты тонко зазвенели.

— Кирилл поручился, что я не буду ничем отличаться от породистых профессорских дочек. И надо признать, у него получилось, — криво усмехнулась она. — Но чего мне это стоило… А впрочем не важно. Через два года меня было не узнать. И даже его мать наконец согласилась, что нам можно задуматься о детях.

— Мать? — Эва выпалила это машинально и теперь сожалела о вырвавшемся слове. Федор взял ее за руку, но ей показалось, что он сейчас больше держится сам, чем держит ее.

— Свекровь сказала, что мы доказали свою состоятельность и имеем право подумать о ребенке. Сказала, что уже договорилась с деканом. Мне не придется уходить в академический и я смогу закончить в срок.

— Бабушка всегда была такой и вас это никогда не напрягало, насколько я помню, — поежился Федор.

— Я не знаю, что тогда со мной случилось. — Наталья приподняла подбородок и в лице ее появилась сталь. — Но я сказала нет.

Она помолчала, окунаясь в старые воспоминания.

— Сказала, что хотела детей сразу после свадьбы, но раз семья решила, что нет, то теперь их точно не будет, пока я не получу диплом. И к тому же, я уже начала концертировать. Почувствовала вкус своего положения… С поддержкой семьи я быстро стала главной надеждой факультета, — усмехнулась она и поправила съехавшие бусы.

— Мы стали ругаться. Кирилл организовывал мои концерты, договаривался с журналистами, которые придумывали всякие небылицы о моей уникальности… А дома мы так страшно ругались… Дошло до того, что однажды я разбила семейный немецкий фарфор. Я поняла, что либо я выживаю в этой системе, либо исчезаю.

И я выбрала исчезнуть. Собрала вещи и уехала на вокзал. Там сидела и не знала, куда дальше. А потом решила, что много раз собиралась поехать в замок, с которым была связана какая-то замалчиваемая история в семье. Мне вдруг ужасно захотелось найти правду. И я позвонила.

— В замок? — вдруг уточнил Федор.

— Нет, сомневаюсь, был ли тут вообще тогда телефон. Но пришла мысль позвонить в милицию. Это же был еще Советский Союз. И мы по любому поводу спрашивали у милиции. Как пройти или… Трубку поднял молодой парень. Он сперва удивился и никак не мог понять, чего я от него хочу. А потом сказал: «Приезжайте, я встречу вас на вокзале и помогу.»

Так я познакомилась с Виталием.