Ново-Архангельск встретил нас ожидаемой суматохой, в трубу было видно, как забегал народ. Оно и понятно, все по-прежнему опасались визита эскадры Фрейзера.

Но в трубу я отметил и приятные изменения: появилось несколько новых бараков, пара печей и новые дровяные сараи. Но главное — на верфи стояла почти собранная канонерка, покуда безымянная, просмолённая и уже просящаяся на воду.

— Орудия нет, — заметил Резанов, едва мы сошли на берег.

— Рассчитана под карронаду, Ваше превосходительство. Двадцатичетырёхфунтовую, — выговорил Сукин с почтением и без радости. — Ставим ближе к корме. Стрелять будет назад.

— Позвольте! — камергер приподнял бровь. — Военное судно — и палит в сторону, противную ходу?

— Так способнее, Николай Петрович, — вмешался Лисянский. — Карронада стреляет назад, отдача толкает лодку вперёд. А вперёд ей всяко сподручнее идти.

Рядом построили новый стапель, на котором пока была только заготовка под киль.

— Тут тендер станем строить! — пояснил Баранов. — На пятьдесят тонн примерно.

— И это поплывёт? — усомнился камергер.

— Всё в руце Божьей, — ответил Сукин. — Потому и предлагаю его «Авось» назвать. Авось да поплывёт.

Лисянский отвернулся к воде и стал очень внимательно изучать горизонт. Баранов хмыкнул, но усмешку спрятал. Резанов сперва не разобрал, смеются над ним или вместе с ним, подумал — и решил, что имя славное, морское, и одобрил!

А меня вдруг накрыло острым чувством нереальности происходящего. В прошлой жизни даже те, кто слыхом не слыхивал про Баранова и Резанова, всё равно знали про рок-оперу «Юнона» и «Авось». А я так даже сподобился Караченцову руку пожать и рюмку коньяку с ним выкушать. И тут на тебе! На какое-то время я выпал из реальности и пояснения про кораблики прослушал.

Следом показали картечь, свинцовые пули и кирпич-сырец, всё собственного изготовления. Первые кривоватые чугунки, в язвах и пузырях, Кусков выставил на видное место и хвастал ими, будто купец новой вывеской. Ядер они пока не лили.

— Отчего же?

— Ядро точности требует, батюшка Николай Петрович. Пущай сперва на чугунке да на противнях руку набьют.

Тут Резанов с некоторым недоумением поинтересовался:

— Вы же жаловались, Александр Андреевич, что рук нет. Откуда ж они взялись?

Баранов с явным удовольствием передал слово Кускову. Работа вокруг шла всерьёз. Тлинкитские женщины рядами перебирали ягоду и водоросли, мужики таскали землю в корзинах, наши следили за коптильнями. Двое парней, которых весной я видел с ружьями в бате напротив, теперь волокли на слегах бочку и лаялись с компанейским приказчиком из-за очереди к весам.

— Сети, батюшка Николай Петрович, — сказал Кусков. — Прежде рыбу брали в главный ход, в марте, и едва дотягивали до следующего года. Прочие ходы тянутся до августа, только рыба идёт другая. И пожиже. Старыми снастями такой ход не возьмёшь, а новые сети и с него дают приличный улов.

— Стало быть, рыба идёт с начала весны и до конца лета?

— Так и есть, батюшка! С перерывами, понятное дело, но идёт! — подтвердил Кусков.

— И всё же, — Резанов вернулся к своему допросу. — Работники! Откуда?

— Два рода отошли от Котлеана, но поздно, к лову мы их не допустили! — ответил Баранов. — Кормиться им нечем стало, вот и пришли к нам.

Оказалось, нанятые за еду колоши как раз и валили лес, рубили дрова, помогали варить соль, набивали ледники, собирали ягоду и ставили новые срубы. Благодаря варнице и льду запасы выросли вдвое, а прокормить теперь можно было втрое больше народу. Вин-вин, как говаривали лысеющие коучи в моей прошлой жизни.

* * *

— За мысом две печи для меди поставили! — гордо доложил Александр Андреевич. — Почти весь кирпич, что сделали, туда и ушёл

Тут же влез Кусков с пояснениями:

— Скоро первая руда придёт, так в первой печи её обожжем, а во второй — металл получим. Почему за мысом, а не в крепости? Так больно вонючее это дело, выбрали место, где всю гадость в море уносить станет. Вокруг небольшой острожек поставим. От малого нападения отобьются, если что…

Зря они про медь упомянули! Нет, я понимаю, что Баранов этой темой давно занимался, ему не терпелось похвастаться. Но ведь сейчас и тема другого металла, как пить дать, всплывёт. И точно!

— Рук нынче в избытке, батюшка Николай Петрович.

Затем Баранов вкратце перечислил, что еще сделано за время моего отсутствия: наняли индейцев, они работают, доложил и постройках, которые я уже заметил. Ну и о прочем — лес валят, ледники загружают…

— В середине июня? Чем⁈ — поразился Резанов.

— Так мы ещё по весне здоровенные кучи сгребли на северных склонах, укрыли лапником и мхом, их до сих пор хватает. Пополняем старые ледники и новые набиваем! — пояснил Баранов, как нечто обыденное, и продолжил: — Тепло стало, вымораживать воду до крепкого рассола уже не получается, так мы из медных листов, что с обшивки «Клео» сняли, изготовили противни, и предварительно выпариваем. А рассол уже по старому — в чугунные котлы идёт…

— Один-то противень мы упустили, — вставил Кусков честно. — Оставили на время без досмотра, вода выкипела, пайка и разошлась. Всё наново переделывали, три дня потеряли. Работников много, мы уж думали их и на золото поставить…

Резанов поперхнулся на первом же глотке.

— На какое золото?

Ну вот! В конторе настала хреновая тишина. Кусков осёкся и уставился на носки своих сапог, будто там писано спасение. Правитель вздохнул — коротко, как вздыхают над битой посудой.

Камергер обвёл нас взглядом. Умный, чёрт: ему хватило нескольких секунд, чтобы выстроить всю картину. На Ситке есть дело, о котором ему нарочно не доложили.

Оправдываться я, разумеется, не стал.

— Признаки, Николай Петрович. Знаки в породе и в песке. Промысла нет, залежи не разведаны, счёту никакого. Заведём дело — доложу первому.

Формально я не соврал ни в одном слове. Впрочем, кого это, к чёрту, когда спасало? Резанов кивнул с придворной любезностью. По глазам было ясно: не поверил.

Ну и ладно, Я ведь скрывать золото и не собирался, просто думал удобный момент для такого деликатного разговора выбрать.

— Одно плохо. — сказал Баранов. — В лес ходу нет. Ближний лес мы за зиму выбрали подчистую: частокол, срубы, обжиг да варница. Крупный — за перевалом и по дальним берегам, туда ходят партией, а бревно сплавляют водой. На воде и на тропах наших и бьют.

Резанов сразу нехило так поднапрягся.

— Много ли бьют?

— Троих на прошлой неделе. Артель бросила снасть и ушла. Обложили со всех сторон.

Вот это уже хреново! Без дров не выпарить рассола и не сохранить улова. Исчезнут запасы — нечем будет кормить работников и союзные роды; те с голоду откочуют либо вернутся к Котлеану, прихватив наши ружья. Следом встанут верфь, кирпичный обжиг и кузня.

Котлеан оказался умнее, чем мне хотелось, вот же поганец. Крепость ему брать незачем. Достаточно сидеть в чаще и снимать с нас понемногу, как рэкетир с ларька, пока тот сам не закроется.

— И что же вы намерены предпринять? — снисходительно спросил Резанов.

Камергер уже смекнул, что дело дрянь, и заранее радовался: расхлёбывать не ему.

— Вышибем, — сказал я. — Настоящие воины-лесовики, атна, уже идут к нам. Пока рубите на нашем острове, что можно взять без дальнего выхода. Недолго потерпим.

Баранов быстро поднял на меня глаза. Он-то понял, о ком речь, и помнил, что я жду их со дня на день.

Резанов ничего этого не знал и услышал, стало быть, обычное графское бахвальство.

— Дай-то бог, Фёдор Иванович! Дай-то бог.

* * *

Договорить нам не дали. С вышки забил колокол: три раза, пауза, снова три. Тревога.

Я развернулся к бухте. Из-за мыса выходили семь или восемь бат, за ними шёл компанейский бот под грязным парусом. Все набиты людьми, а с такого расстояния ни фига не разберёшь: ни лиц, ни знаков.

Тут началось то, ради чего, если честно, я всю зиму и портил людям нервы.

Караул захлопнул ворота, не дожидаясь приказа. Бабы с ребятишками привычно потянулись за частокол, словно на работу: эту эвакуацию мы гоняли до тошноты ещё по снегу. Расчёты уже разбирали банники у крепостных пушек. Канонерские баты отвалили и пошли навстречу широким веером, а Кетль со своими встал мористее, откуда удобно отрезать отход чужакам.

Сукин рявкнул на боцмана, и «Елисавета» начала разворачиваться так, чтобы прикрыть рейд бортовыми двенадцатифунтовыми.

Резанов открыл, было, рот — что-то насчёт распоряжений и порядка. Его попросту не услышали: каждый уже нёсся туда, где ему по расписанию быть.

Такой порядок радовал меня больше всех кирпичей и коптилен. Люди знали своё дело и не ждали начальства. Вот это была служба; парада с меня хватило ещё утром.

— Атна! — крикнул с воды Кетль и добавил что-то ещё, длинное.

Тыгак, стоявший рядом, кивнул:

— Его знак. Медная река знак. Не колоши.

— Не стрелять! — гаркнул я. — Тревогу не отменять, пока сам не увижу, чёрт вас дери!

Мало ли кто нацепил чужие знаки, хрен разберёшь.

Оказалось — свои. Отлично! Бот подошёл к пристани, и на доски первым шагнул Акаитчо: в русской рубахе поверх кожаной, с новым ружьём за плечом и с физиономией гостя, заставшего хозяев не в духе. За ним посыпались воины, следом выгружали мешки, оружие и псов — рослых, лохматых, с наглыми жёлтыми глазами.

Первым делом эти твари обошли пристань и обнюхали Резанова. Камергер стоял соляным столбом.

Акаитчо оглядел закрытые ворота, бегущие расчёты и жерла, глядящие в его сторону, и вынес вердикт:

— Русские любят бояться!

Мезенцев перевёл, добавив от себя «извольте не серчать». Какое там! Я ржал в голос.

Самое занятное выяснилось потом: по дороге они завернули в Ново-Российск и перепугали его до икоты. Зазвонил колокол, испуганный народ забегал по двору кругами, ровно тараканы при свете.

— Будь мы враги — всех убить можно! — гордо заключил Акаитчо.

Твою мать! Я ведь Ларионова предупреждал! Своей рукой писал, что с севера пойдут числом немалым союзники и встречать их надо без пальбы. Ларионов завёл колокол и выставил караул. Научить людей действовать по набату руки не дошли. Такой позор комендант месяц будет помнить, коли не задубеет вовсе.

Акаитчо тем временем закончил осмотр нашей суеты и подобрел:

— Тут хорошо. Тут воины.

— Стараемся, — сказал я. — Ворота отворить, гостей кормить!

* * *

Пока их вели к кострам, я считал по головам. Насчитал пятьдесят два и мальчишку при собаках.

Полсотни! А уговаривались мы на полторы.

Вот тут во мне проснулся тот прежний я, который очень не любил когда его держали за лоха.

— Спроси его, — сказал я Мезенцеву. — Где остальные сто? Уговор на сто сорок был!

Акаитчо выслушал и окаменел. Он обиделся по-настоящему, отвернулся вполоборота и заговорил быстро, куда-то мимо меня.

Перевод потянулся через двоих. Акаитчо выучил десятков шесть русских слов, и короткие фразы рубит сам. Длинные переводит сперва толмач-алеут, затем Мезенцев; половина смысла теряется по дороге. Эллочка, помнится, обходилась тридцатью словечками и покрывала все случаи жизни. Акаитчо имел вдвое больший запас, но он — живой, ему не на всё хватало.

Короче, смысл такой. Атна идут тремя отрядами. Первая полусотня пришла на Ситку, вторая должна быть где-то в районе Ново-Российске, а третья выйдет к устью Медной через неделю. Разделились они, чтобы не окочуриться с голоду: в лесу крупным отрядам трудно прокормиться, а провианта им из Якутата так и не подкинули.

Вот сукин сын этот Ларионов!

Так или иначе, а по уговору, воинов Акаитчо надо было вооружить. Вздохнув, я велел открыть оружейку — при нём, при Кетле и при всех, кто хотел смотреть.

Подарками тут и не пахло. Это была уплата по уговору, и расплачивались при всех, чтобы завтра никто не отказывался от своих слов. Кусков вносил в ведомость каждый ствол, Сукин щёлкал замками и заглядывал в дула. Два ружья он отставил сам, не дожидаясь просьбы.

— Эти в починку! Гостям не дам, стыдно.

Акаитчо взял одно из отобранных, глянул в дуло, вернул на место и сказал что-то короткое, судя по лицу — про мать этого ружья. Мезенцев перевести не решился.

А Кетль стоял в стороне и смотрел, как я наделяю пришельцев-атна ружьями, теми самыми которые Баранов не дает даже союзникам-тлинкитам.

Вождь приберёг собак напоследок. Зимой я считал их тягловой скотиной для нарт и грузов: пятнадцать вёрст в день. Снега нынче нет, а псов они притащили — стало быть, чего-то я не понимаю.

По знаку вождя один кобель лёг у мешков и перестал существовать. Второго послали по следу мальчишки, ушедшего за сараи; пёс дошёл до угла и сел, не гавкнув. Третий вдруг поднял морду и весь подобрался: с подветренной стороны, шагах в сорока, стоял Кетль.

Пёс не лаял и не рычал: шерсть дыбом, глаза уставились в одну точку. Попробуй теперь спрячься.

— Засада, — сказал Акаитчо. — Собака чует раньше человека. И молчит.

А вот это дело! Служебные собаки нам пригодятся!

* * *

Я сразу выложил свои соображения, пока они не остыли. Медлить было нельзя.

— Надо за остальными идти. Пятьдесят атна — мало, нужно собрать силы в кулак. Давайте заберем их Елисаветой и быстро довезем на Ситку, а уж отсюда пойдем на тлинкитов. И канонерку с собой возьмём, заодно испытаем.

Резанов повернулся ко мне всем корпусом. Когда он заговорил, было видно, что он старается не взбесить «дикого графа», но и не потерять лица при подчинённых.

— Фёдор Иванович, позволю себе напомнить, что сейчас я представляю здесь Государя, военное же дело требует единоначалия!

Ой, да хрен с тобой, золотая рыбка, командуй! Всё равно то же самое и прикажешь.

*.*.*

Собрались у Баранова: весь ситкинский офис, шесть душ и один самовар. Планёрка с акционерами, как сказали бы в прошлой моей жизни.

Первые полчаса Резанов был хорош, надо отдать ему должное. Он выяснил, сколько людей останется оборонять Ситку, чем кормить пришедших, и кто отвечает за суда. Потом спросил, не кроется ли какая хитрость в том, что атна разделились на три отряда, и как мы собираемся сноситься с постами. Тут я мысленно снял шляпу: вопрос был дельный, я сам его себе задавал.

Потом камергера понесло, чёрт бы драл эту властную вертикаль. Он принялся определять даже число мешков с сухарями, начальников лодок, ночлеги и состав обоза. Ещё бы ведомость на портянки завёл, ей-богу. Задолбал!

Я сидел и слушал, как штатский, ни разу не нюхавший пороху, объясняет лейтенанту флота, чем крепить груз.

Злиться было глупо. Резанову война была даром не нужна, но самоустранения в Петербурге ему тоже не простили бы. Ситуацию там прочтут просто — был при мятеже и отошёл в сторону. Поэтому победой он решил командовать сам, а виноватых в возможном поражении заранее решил искать среди исполнителей. Схема вечная: успех приписывают себе, провал вешают на того, кто делал. Главный менеджер, чтоб его.

Спорить с таким клиентом в лоб не стоило. Проще было продать ему его же мысль, слегка причёсанную. Чем я и занялся.

— Стало быть, по вашему намерению сперва надобно собрать союзные силы и обеспечить сообщение с постами?

Резанов насторожился. Он ждал подвоха. От моего согласия камергер на минуту завис, как дешёвый компьютер.

— Разумеется.

— Тогда Сукин берёт суда, я — отряд атна, Александр Андреевич удерживает Ситку. Вы, Николай Петрович, руководите общим ходом отсюда и получаете донесения.

Резанов долго молчал. Я почти слышал, как в камергерской голове раскладывается пасьянс: начальство над всей войной при нём, лезть в чащу не надо, а донесения поедут в Петербург за его подписью.

— Вы удивительно прозорливы, граф. В этом и состоял мой замысел, — сказал он, наконец.

Баранов немедля подпёр решение цифрами: людей довольно, харчей до зимы хватит, и без «Невы» крепость выстоит. Лисянский добавил, что морская часть должна быть за Сукиным, а команду свою он не разбрасывает.

В общем, порядок вышел такой: камергер ведёт войну из Ситки, правитель держит крепость и роды, Кусков берёт снабжение, суда за флотскими, на мне атна и переговоры.

— И выходить надобно завтра, — сказал Сукин. — Не позже.

— Отчего же такая спешность?

— Оттого, ваше превосходительство, что вторая полусотня дикарей сидит в Ново-Российске, а порядка там нет!

Резанов подумал, утвердил экспедицию и остался в уверенности, что заставил-таки меня подчиниться. Ну и хрен с ним.

Пусть забирает, на здоровье, все лавры, мне не жалко — их ещё вырастить надо. Мне важно, чтобы победа случилась, а кого за неё погладят в Петербурге — дело десятое.

* * *

Вышли наутро, едва развиднелось.

Со мной пошли Сукин с командой «Елисаветы» и Акаитчо с десятком лучших воинов и тремя собаками. Кетль взял горстку тлинкитов; присоединились Мезенцев, Тыгак и Ефимка. Прочие атна остались на Ситке под началом свояка вождя: оголять поселение перед войной глупо, да и лагерь для подходящих отрядов кому-то ставить надо.

В поход вышли три судна: «Елисавета», безымянная канонерка без орудия и союзная бата для мелководья.

С карронадой Сукин решил по-своему.

— В трюм её. На место поставим в Якутате, в тихой воде.

— Ты же её месяц ждал!

— Ждал. И ещё неделю подожду. Выходить в открытое море на этакой скорлупке при такой волне в грузу никак нельзя, мы её сами утопим, без Котлеана. А ждать — нежелательно!

Сборы шли ходко и буднично. Проверяли замки и кремни, а припас делили между судами — тогда всё разом не утонет. Собак Акаитчо в тесный трюм не пустил, велел стелить им на палубе. Кусков вынес товар для Баженова, который уже перебрался на Медную, добавил на расчёт с союзниками и заставил меня расписаться в ведомости.

Архипыч выдал Сукину ром под запись, и рожа у старика была такая, будто он по второму разу налоги платит.

Моана и Тея пришли на пристань вдвоём, обе уже кругленькие. Тея вцепилась мне в рукав.

— Ты обещал прийти раньше маленького!

— Успею вернуться! Я всегда успеваю.

Моана молча сунула мне в карман сушёную рыбину и посмотрела так, что выбросить её презент я потом не смог.

Резанов явился к отходу в полном облачении и произнёс речь. Он объявил, что поход предпринимается по его замыслу, а исполнителям надлежит быть достойными доверия. Чистой воды презентация будущих подвигов! Я не спорил: мне ещё донесения ему строчить.

Потом было море: три дня серой воды с редким солнцем. Ветер заходил то с юга, то с запада; на трудных участках канонерку тащили на буксире, потому что своим ходом она отставала. На вторую ночь одна из собак села на носу и уставилась в туман. Через четверть часа из мглы выползла чужая бата, увидела «Елисавету» и убралась восвояси.

Кстати, никто в неё так и не выстрелил. Зато с этой минуты собак на палубе зауважали все, включая Ефимку.

Впереди по курсу лежал Якутатский залив.

* * *

Дым мы увидели раньше, чем берег.

К заливу подходили в девятом часу, при слабом ветре. Над мысом стояла обычная сизая муть, какая бывает над всяким жильём. Постепенно она загустела и сместилась левее, к самой воде.

— Не очаги, — сказал Сукин. — Горит, Фёдор Иванович.

Сукин заорал на палубу. В общем, началось.

Команда заняла места без суеты, точно репетировала это неделю. Комендор сдёрнул чехол с бортовой двенадцатифунтовой, из крюйт-камеры подали заряды, кто-то волок ящик с картечными жестянками. Канонерку и бату Сукин держал у борта и вперёд не пускал: пока не видно обстановки, соваться туда глупо.

В прошлой моей жизни на такой случай выла сирена, а тут вся тревога — колокол да глотка часового. Я взял трубу.

Ново-Российск горел с трёх углов. Ни пожарной команды, ни огнетушителей тут отродясь не водилось — тушат вёдрами и молитвой. Пылали внешние сараи и баня. С северной стороны в ограде зиял пролом шагов в десять. На отмели лежали чужие баты, вытащенные носами на песок. Внутри стреляли. У ворот шла свалка, и там же мелькали атна — дрались вместе с нашими, не подаваясь назад.

Защитники сидели в середине поста, вокруг казармы и конторы, и вроде бы отбивались.

— Кетль! Что за твари там на наших нападают?

Тлинкит долго смотрел на баты, знаки и одежду. Потом коротко ответил. Это был тот самый здешний род, чьи люди гоняли меня зимой по насту. Не Котлеан, но тоже ничего хорошего. У этих свои счёты — с Ларионовым, с постом и со всеми нами разом.

Потом я разглядел такое, что меня продрало по хребту.

Нападавшие действовали продуманно, они сразу пошли к кладовой и казарме, где стояли ружейные стойки, не задерживаясь ни у изб, ни у скотины. Значит, кто-то подробно растолковал им, где что лежит. Знать такое мог только свой, просидевший внутри не первый месяц.

И третья партия уже подходила к пороховому погребу, а стоял он снаружи ограды, у самой воды.

Ларионов, хрен ему в глотку, разделил запас надвое. Одну часть увёз наверх, другую оставил внизу, где удобнее выгружать с лодок.

— Дистанция? — спросил я.

— Три кабельтова. Наши близко, — Сукин не отрывался от трубы. — Заденем своих.

— А если они возьмут порох?

Он молчал одну секунду. Для меня она растянулась на полчаса.

Мы оба понимали, что дело дрянь! Унесут порох — получат общак на всю осеннюю войну. Взорвут — не станет ни поста, ни защитников, ни атна, ни разговора. Ждать было нельзя.

— Картечью. По тем, у погреба!

— Есть картечью.

Сукин сам подправил поворот, чтобы борт лёг вдоль берега и залп ушёл от казармы к воде. Расчёт выкатил пушку. Всё это заняло меньше времени, чем моё решение.

Одновременно за бортом стучали вёсла: Акаитчо со своими, Тыгак и Кетль перебирались в канонерку и бату. Сразу после выстрела они пойдут на берег, отсекут чужих от лодок и пробьются к нашим.

— Готово!

— Пли!

Ударило так, что палуба подпрыгнула, и весь мир на секунду заволокло белым. Капец врагу, хана ушам.

Картечь ударила по берег. У погреба людей смело, как ветром: трое так и остались лежать, прочие брызнули врассыпную — кто за угол, кто в воду, кто просто побежал. За частоколом закричали, и крик был радостный: там поняли, что пришли свои.

Всё, поспели вовремя!

Ветер отнёс дым. В пяти саженях от погреба, с наветра, горел сарай. Искры уже сыпались на дранку кровли, у двери тлело раскиданное тряпьё. Рядом на песке валялись два пороховых бочонка, брошенные при бегстве.

Сукин опустил трубу.

— Если там осталось хотя бы половина прежнего запаса…

— В шлюпки! Живо!

Канонерка и бата отвалили от борта. До берега оставалась половина кабельтова вязкого мелководья, где вёслами не разгонишься.

Огонь уже полз по кровле погреба.

А там порох!