К тому моменту, когда господин Варн назвал дубовый стеллаж редкой работой мастеров прошлого, я уже успела найти на нём две трещины, следы древесного жука и вырезанное на нижней полке признание в любви некой Розмари.

Последнее, возможно, представляло историческую ценность, но платить за него восемнадцать керинов я всё равно не собиралась.

Я предложила двенадцать вместе с доставкой. Господин Варн возмутился так искренне, словно собирался расстаться не с перекошенной мебелью, а с семейной реликвией, однако быстро сдался, когда я указала на нижнюю ножку, которая уже заметно клонилась к свободе.

— Четырнадцать, и я сам прослежу, чтобы его доставили без царапин, — заявил торговец, похлопав ладонью по боковой стенке стеллажа.

От удара дерево жалобно скрипнуло.

Я посмотрела на него, потом на господина Варна, и тот нехотя опустил цену ещё на один керин.

Спорить дальше не имело смысла. Стеллаж был крепче большинства тех, что я видела с утра, а после ремонта мог прослужить не один год. Мне давно требовалось место для книг, часов и бытовых артефактов, которые пока теснились на старых полках так близко, будто боялись остаться без присмотра.

Я заплатила, забрала квитанцию и пошла к соседнему ряду, где продавали лампы, ткани и краски. Моррис следовал рядом, старательно обходя лужи и всем своим видом показывая, насколько мало его радует утренняя прогулка по рынку.

— Осталось выбрать светильники, ткань для витрины и краску для стены возле лестницы, — сообщила я ему, поправляя съезжавшую с плеча сумку. — Потом вернёмся домой.

— И завтрак, — произнёс Моррис.

Я остановилась посреди прохода и едва не угодила под тележку с медной посудой. Возчик выругался, колёса загрохотали по камню, а Моррис спокойно сел у моих ног и обернул хвост вокруг лап.

Он выглядел так, словно разговаривал со мной каждое утро, а не впервые за четыре года.

Я присела перед ним и понизила голос, потому что торговцам на рынке и без нас хватало поводов для сплетен.

— Ты умеешь говорить?

— Умею, — подтвердил он без малейшего смущения. — Но до сих пор ты прекрасно справлялась за нас обоих.

Голос оказался низким, спокойным и слегка недовольным. Именно таким, каким и должен был обладать кот, который годами смотрел на людей с уверенностью существа, давно понявшего устройство мира и не нашедшего в нём ничего особенно впечатляющего.

— Четыре года, Моррис.

— Я умею считать.

— И всё это время молчал?

Он медленно прикрыл глаза, будто устал от разговора ещё до его начала.

— Мне редко было что добавить. Сейчас можно добавить, что я голоден.

Наверное, стоило возмутиться сильнее. Потребовать объяснений, вспомнить все случаи, когда разговаривала с ним в одиночестве, жаловалась на приют, спорила с собой и однажды подробно обсуждала, подходит ли мне зелёное платье. Но рынок шумел, стеллаж уже грузили на тележку, а впереди оставалось слишком много покупок.

К тому же я внезапно поняла, что скучать по молчаливому Моррису начну раньше, чем предполагала.

— Сначала лампы, потом завтрак, — решила я, поднимаясь.

— Жестокость редко начинается с большого, — заметил он и направился к ряду, откуда пахло горячим мясом.

Мне пришлось идти следом.

Рынок редкостей занимал несколько крытых галерей и часть площади между ними. Здесь продавали старую мебель, посуду, книги, ткани, инструменты и артефакты, назначение которых владельцы объясняли с такой неуверенностью, что покупать их стоило только при полном отсутствии здравого смысла.

Я приехала за самым необходимым. Нуууууууууууу… так звучал утренний план.

Правда уже через два часа в наёмной тележке лежали дубовый стеллаж, две настенные лампы, тёмно-зелёная ткань для витрины, набор тонких кистей, три банки краски, медный поднос, коробка лент и старое кресло с вытертой бордовой обивкой.

Последнее я покупать не собиралась, пока не села в него.

Оно оказалось настолько удобным, что вставать уже не хотелось. Моррис запрыгнул на сиденье, несколько раз повернулся на месте и сообщил, что лавке давно не хватало достойной мебели. Я подозревала, что мебель требовалась лично ему, но к тому времени уже устала спорить.

Обратно мы ехали вместе с покупками. Я сидела рядом с возницей и придерживала рулон ткани, а Моррис устроился в кресле среди коробок, словно состоятельный господин, переезжающий в новое поместье.

— Мы приехали за одним стеллажом, — напомнила я, оглянувшись на тележку.

— Стеллаж куплен, — отозвался он, даже не открывая глаз. — Остальное стало следствием твоей неспособности проходить мимо вещей, которые стоят дешевле, чем выглядят.

Возница покосился на меня, решив, вероятно, что я разговариваю сама с собой. Объяснять ему правду не хотелось. После истории с белыми перьями Медная улица и без того успела обзавестись богатым набором слухов обо мне, лавке и чайнике, который якобы умел нападать на посетителей.

Когда тележка свернула на Медную улицу, сама Тая уже ждала у витрины. Заметив кресло, она пролетела сквозь стекло и зависла над мостовой, нисколько не смущаясь тем, что прохожий рядом внезапно поёжился от холода.

— О, ты купила кресло, — обрадовалась она, разглядывая бордовую обивку. — Давай поставим возле печи, будет красиво.

Я не успела ответить, потому что Моррис лениво приоткрыл один глаз и заметил, что кресло выбрал он.

Тая застыла.

— Лилия, он сейчас заговорил? — спросила она медленно обернувшись.

— К сожалению, да.

Моррис поднял голову и с достоинством уточнил, что сожалеть следовало не о его голосе, а о нашем неумении слушать. Тая тут же объявила его невыносимым, хотя улыбалась так широко, будто получила лучший подарок за всё время после смерти.

Разгрузка быстро привлекла половину улицы.

Нил возник первым, как всегда появляясь именно там, где можно было получить ушиб и новую историю для соседей. Он сунулся под стеллаж, предложил позвать знакомых мальчишек и получил от меня строгий приказ держаться подальше от мебели, пока она не окажется внутри.

Минна вышла из булочной с мукой на щеке и корзиной горячих пирожков. Осмотрела покупки, работников, лавку и сразу распорядилась поставить стеллаж к дальней стене, потому что возле окна он будет мешать свету.

Я собиралась возразить, но Орвен уже появился из мастерской и сообщил, что нижнюю ножку придётся укреплять. По его выражению можно было подумать, будто перекос стеллажа оскорбил часовое ремесло лично.

В итоге рабочие занесли мебель через заднюю дверь, Минна оставила пирожки, Нил помог перенести коробки, а Орвен принёс инструменты и почти час укреплял ножку, всё время повторяя, что падающий стеллаж создаст вибрации, вредные для механизмов в его мастерской.

Забота у жителей Медной улицы по-прежнему чаще всего выглядела как недовольство.

К полудню торговый зал напоминал место небольшого, но хорошо организованного вторжения. Коробки стояли посреди прохода, ткань свисала с прилавка, лампы лежали на полу, а новое кресло уже заняло место возле печи.

Моррис спал в нём так крепко, будто весь утренний труд выполнил лично.

Я разбудила его, когда понадобилось передвинуть кресло ближе к стене. Он открыл глаза, посмотрел на меня с глубокой укоризной и заявил, что мебель стоит идеально.

— Она стоит криво, — возразила я, упираясь ладонями в спинку.

— Зато удобно, — сообщил Моррис и снова закрыл глаза.

Тая рассмеялась, но всё же помогла: сосредоточилась, вытянула руки, и одна ножка кресла медленно сдвинулась на несколько пальцев. После событий с белым пером у нее появилась способность двигать вещи и без прикосновений, хотя силы слушались не всегда. Иногда она могла поднять тяжёлую коробку, а иногда не справлялась с лентой.

Пока я протирала новый стеллаж смесью масла и воска, Тая украшала витрину. Она выбрала синие ленты и тёмно-зелёную ткань, а потом долго пыталась уложить складки одинаково.

— Справа снова неровно, — заметила она, зависнув перед стеклом.

— Потому что ты уже третий раз перетягиваешь ленту, — ответила я, не отрываясь от работы. — Оставь её в покое, пока ткань не решила сбежать следом за предыдущими владельцами лавки.

Тая обиделась и ушла расставлять флаконы, но через несколько минут вернулась и всё же поправила складку. Я сделала вид, что не заметила.

Стеллаж после обработки выглядел лучше. Дерево потемнело, мелкие царапины стали почти незаметны, а признание Розмари осталось на нижней полке. Я решила не зашлифовывать его. Вещи без следов прошлого часто выглядели слишком пустыми, будто никто никогда не держал их в руках и не считал важными.

На верхние полки я поставила книги, которые уже успела проверить. Ниже разложила часы, музыкальные шкатулки и небольшие бытовые артефакты. Стеклянный шкаф отвела под украшения, а возле лестницы освободила место для будущего рабочего стола.

Там я собиралась чинить вещи на виду у покупателей, что вообще не связано с тем, что в подсобке не хватает света. Просто люди охотнее доверяют мастеру, когда видят его руки, инструменты и то, как он постепенно оживляет сломанную вещь.

После истории с белыми магистрами посетителей стало больше. Кто-то приходил купить редкость, кто-то надеялся увидеть движущийся чайник, а некоторые приносили откровенный мусор и уверяли, что предмет принадлежал едва ли не королевской семье.

Утром один мужчина предложил мне ложку с клеймом городской столовой и потребовал десять керинов. Я предложила два медяка, потому что после его рассказа знала о ложке слишком много и доверяла ей всё меньше.

Для таких разговоров рабочий стол тоже пригодился бы. За ним можно было хотя бы делать вид, что занята важным ремонтом.

К вечеру новые лампы заняли места по обе стороны витрины. Я выставила между ними зачарованный компас, пару старых флаконов, серебряную брошь и часы, показывавшие погоду на следующий день. Часы почти всегда ошибались насчёт дождя, но делали это красиво, поэтому продавать их я пока не спешила.

Когда зажёгся тёплый золотистый свет, я вышла на улицу и посмотрела на лавку со стороны.

Медная улица готовилась к вечеру. Из булочной тянуло хлебом и корицей, за окном Орвена двигалась тень маятника, где-то дальше звенел трамвай. В отражении витрины я увидела себя с выбившимися из причёски волосами, пылью на щеке и пятном масла на рукаве.

За моей спиной светилась лавка. Уже не тот чужой дом, который однажды открыл дверь раньше, чем ключ вошёл в замок. Полки стояли там, где выбрала я. Витрина выглядела так, как хотелось мне. Возле печи появилось кресло, на кухне — новые чашки, а на втором этаже ждали занавески, которые ещё предстояло подшить.

Постепенно лавка становилась не просто местом, где я могла спрятаться от чужих вопросов, а частью моей жизни.

— Неплохо, — произнёс Моррис из дверей.

Я обернулась и с подозрением посмотрела на него.

— Ты меня хвалишь?

— Не стоит делать из одного слова событие. Ткань справа всё равно нужно подтянуть.

Я посмотрела на витрину. Справа действительно образовалась складка.

— Иногда ты мог бы снова помолчать.

Моррис сел на пороге и напомнил, что прежние четыре года молчания меня тоже не устраивали. Возразить было трудно, поэтому я вернулась внутрь и поправила ткань.

До закрытия оставалось меньше часа. Покупателей я уже не ждала, но табличку пока не переворачивала. В лавке постепенно становилось тихо. Потрескивали новые лампы, Моррис устраивался в кресле, Тая напевала возле витрины, а старые призрачные следы наблюдали за переменами со своих привычных мест.

Старик у окна одобрительно кивнул новому стеллажу. Женщина возле зеркала впервые за долгое время отошла от стены и задержалась у витрины. Даже призрачная кошка без хвоста забралась под кресло Морриса, чем вызвала у него явное неудовольствие.

Я убирала кисти в ящик, когда неожиданно услышала голос:

— Помоги.

Обернувшись я увидела девочку лет одинадцати на вид. Худенькая, с тёмными волосами, заплетёнными в небрежную косу, и в светлом платье с узким воротником. Она не была похожа на слабые призрачные следы, давно обитавшие среди вещей. Те мерцали, повторяли привычные движения и редко замечали живых.

Незнакомка смотрела прямо на меня, и в её лице было столько отчаянной надежды, что я забыла о кистях, о витрине и даже о говорящем фамильяре, который ещё утром казался главным событием дня.

Я медленно вышла из-за прилавка и спросила, кто она. Девочка открыла рот, но смогла произнести только два слова:

— Помоги мне.

И не успела я сделать и шага к ней, как она исчезла. Ещё мгновение назад девочка стояла возле стеллажа, а потом на её месте остался только свет новой лампы.

Тая перестала петь и в шоке смотрела туда, где только что была незнакомка, и впервые за весь день не пыталась пошутить.

— Ты её видела? — спросила я, хотя ответ уже знала.

Тая медленно кивнула.

Моррис поднялся в кресле. Его шерсть вдоль спины едва заметно приподнялась, а взгляд стал настороженным.

— Странно, — произнёс он.

После четырёх лет его молчания мне, наверное, следовало радоваться каждому новому слову. Но именно сейчас я предпочла бы, чтобы он ничего не сказал.