Юра нетерпеливо поглядывает на часы. Он не прочь хоть сейчас улизнуть: устал. Ноет спина, ломит руки, подкашиваются ноги. Вдобавок ко всему страшно хочется есть. Юра давно бы бросил все и убежал, но Рыжик не дает. Говорит, выполним задание — и на все четыре.

Дело в том, что утром Степан Герасимович подозвал Рыжика с Юрой и сказал:

— Есть срочное дело. Угловую комнату в подвале надо поштукатурить. Работа, так сказать, аккордная. Сделаете и восвояси.

Приятели не задерживаясь спустились в подвал. Осмотрев комнату, Рыжик присвистнул:

— Юрка, нам подвезло. Работенки не так много. Поднажмем и к обеду с плеч долой. А потом подадимся в кино. Идет?

— Поднажмем, — согласился Юра. — Только я после, пожалуй, на каток подамся. Потренироваться надо.

— Как хочешь. А я в кино, — отозвался Рыжик и взялся за носилки. — Пошли за раствором.

Через полчаса ящик для раствора был наполнен до краев. Юра сбросил с плеч ватник, сдвинул на затылок шапку и приступил к штукатурке. А Рыжик раздумывал, перекидывая с ладони на ладонь кельму: как лучше начать, откуда? Работая, Юра думал о стадионе. Еще вчера договорился потренироваться. И тренер будет ждать. Поскорее кончить — и туда. Юра взглянул на Рыжика. Тот, подбросив кельму вверх и поймав ее на лету, скорчил гримасу и вновь метнул кельму.

— Нашел время дурачиться, — упрекнул его Юра. — Работать надо.

— Успеется! — улыбнулся Рыжик. — Здесь раз плюнуть — и готово. — Вдруг приложил палец к губам: — Ша! Степан Герасимович на горизонте, — и склонился над ящиком, набирая на сокол раствор.

Степан Герасимович подошел к ящику, проверил на ощупь раствор и спросил:

— Откуда принесли?

— В контейнере брали, — ответил Юра.

Степан Герасимович поморщился, желтовато-серые глаза его помрачнели, над переносицей сошлись мохнатые седеющие брови.

— Какой марки раствор требуется для штукатурки подвальных помещений? — спросил он Юру.

Тот часто заморгал глазами, покраснел и пробормотал:

— От восьмидесяти до ста двадцати.

— Правильно. А вы?

Рыжик постучал пальцем себе по лбу и произнес:

— И как это мы с тобой, Юрка, не докумекали? Ведь для подвальных помещений требуется раствор особой марки.

Степан Герасимович упрекнул:

— Эх вы, архаровцы. Забыли, так долго ли было спросить? Я что, за горами? Так нет, сами с усами. Сколько мороки теперь будет. По правде, наказать вас следовало. Да уж ладно. Этот раствор уберите, а себе из бригады Боровкова принесите. Да живо!

Юра заметно погрустнел, махнул рукой.

— Вечно с тобой, Петька, в историю попадешь.

— Вот это да! — удивился Рыжик. — Со мной! А не с тобой? Ты же торопил — на стадион хочешь. Теорию надо помнить, сеньор, вот что.

— А ты почему забыл? Тебе что, не обязательно ее знать?

— Давай замолчим для ясности, — примирительно сказал Рыжик. — Оба мы с тобой хороши. Оба уподобились участи царя Коринфа. Помнишь, Петр Петрович рассказывал о Сизифе, царе Коринфа? Жадюга был, каких мало, вдобавок еще обманщик: что ни слово, то и вранье. Терпели, терпели его боги и не вынесли. Приговорили Сизифа после смерти вкатывать на гору тяжелый камень. Катит, катит его Сизиф, вот уже все, на горе, а камень сорвется вдруг и обратно бух под гору. Сизиф снова его закатывает на гору, и снова камень вниз летит.

— Ну и сравнил! — возразил Юра. — То был жулик, а мы кого обманывали? Нам-то за что такое наказание? Эх, мама родимая!

Да, дело затягивалось. Сколько они теперь провозятся с этим проклятым раствором, сколько времени потеряют. Кажется, не видать Юре сегодня стадиона, как своих ушей. И он решил схитрить.

— Знаешь, Петька, мы не древние греки и тем более не цари, к тому же знаем, что бога нет. Давай сделаем так. Притащим для отвода глаз ведра два раствора высокой марки, а поштукатурим этим. А то нам до моркошкиного заговенья не справиться.

— Не пойдет! — решительно отвергнул это предложение Рыжик.

— Почему?

— Да потому, что ты не царь и даже не принц, а комсомолец!

— Ну и что?

— А ничего. Давай действовать, — отрезал Рыжик и взялся за работу.

Когда они вытаскали забракованный раствор и направились в бригаду Боровкова, у Юры окончательно упало настроение: до бригады далеко, попробуй потаскай.

Работали молча. Поштукатурили одну стену, а настроение не улучшалось. Говорить не хотелось. Наконец Юра не выдержал. Сунул кельму в ведро с раствором, выпрямился и его будто прорвало:

— И день какой-то сегодня серый, и работенка ни к черту. Скука! Что это за работа? Глина, песок и цемент — цемент, песок и глина. Так каждый день, всю жизнь. Никакой перспективы… Наломаешься за день, а толку? Так тебе и надо. Не послушал Димку Быкова. А он правильно говорил: нечего в одиннадцатилетке оставаться. А мне с друзьями не хотелось расставаться.

Юра снова принялся за дело. Сбрасывая с кельмы раствор, продолжал ворчать:

— Никакого желания. Ты чего молчишь, Петька?

— А мне что? — весело откликнулся Рыжик. — Не у меня болит, а у тебя. А потом я люблю, когда кто-нибудь ноет. Он ноет, а я вроде другим становлюсь.

— Ты вот всегда так — шуткой да прибауткой. А у меня душа болит. Брошу все к черту и все!

— Не бросишь, — улыбнулся Рыжик. — А Рая?

Юра сразу осекся и замолчал. Собственно, он сам себе даже не признался бы, что плохое настроение у него так устойчиво держится потому, что не помирился еще с Раей.

Когда Юра замолчал, Рыжик удовлетворенно заметил:

— Давно бы так. Молча и работать легче.