Морская эстафета начиналась в шесть утра, и это было первым серьёзным доказательством того, что рай в “Артеке-2” не предназначался для ленивых.

Я проснулся до сигнала. Не потому, что выспался окончательно, и не потому, что организм уже привык к новому режиму, — скорее от внутреннего напряжения. Вчерашний день был слишком полон красоты, чтобы в него можно было сразу поверить, но сегодняшнее утро обещало уже не экскурсию, не разговоры и не аккуратное знакомство с устройством взрослого дома отдыха. Сегодня “Красная Заря” должна была выйти к морю, пройти первый командный норматив, доставить оборудование на плавучую платформу, собрать маячную систему и вернуться до заката. Для отряда это было обычное испытание первой смены. Для меня — первый случай доказать, что я не просто человек с чужим знаком на груди, чужой биографией и глазами, в которых, как выразилась Лидия Орлова, слишком много социальной травмы.

Я долго сидел на краю кровати, держа в руках красный галстук куратора. За окном ещё не было солнца, только предрассветная синь, мягкий шум моря и редкие огни на террасах. Где-то ниже уже двигались люди: шаги по камню, женский смех, звук открывающейся двери, короткая команда инструктора. “Артек-2” просыпался не как лагерь, не как санаторий и не как военная часть. Он просыпался как хорошо настроенный организм, в котором каждый знал, зачем открывает глаза.

В прежнем мире утро всегда было маленьким поражением. Ещё темно, а ты уже должен. Уже кому-то должен. Банку, работе, семье, государству, собственному стареющему телу. Здесь утро не требовало от меня отчёта. Оно предлагало испытание. Разница была огромной. Отчёт унижает, если ты всегда виноват заранее. Испытание возвышает, если тебе дают право доказать, что в тебе есть сила.

Я завязал галстук со второй попытки. Форма куратора сегодня была морская: светлая рубашка из плотной ткани, тёмные брюки, лёгкая куртка с эмблемой “Красной Зари”, мягкие ботинки для палубы и браслет допуска, который медицинский сектор выдал мне с предупреждением: “Не геройствовать сверх нормы”. К браслету прилагалась короткая памятка, где спокойным красным шрифтом было написано: “Подвиг — не саморазрушение. Лучший работник Союза бережёт себя, потому что принадлежит не только себе, но и людям, которым нужен живым”.

Я усмехнулся, но усмешка вышла не насмешливой.

Мой прежний мир тоже любил фразу “ты нужен”. Только обычно это означало: ты нужен, пока работаешь; нужен, пока платишь; нужен, пока молчишь; нужен, пока тянешь чужие решения на собственном хребте. Здесь “нужен” звучало иначе. Здесь тебя лечили до того, как ты окончательно сломаешься. Здесь браслет на руке не говорил “мы контролируем твой ресурс”, а напоминал: не трать жизнь так, будто она никому не дорога.

Когда я вышел из павильона, Алина Северова уже ждала у нижней лестницы.

Конечно, ждала.

Она стояла на фоне предрассветного моря в морской форме отряда: светлая куртка, тёмные облегающие брюки, высокие мягкие ботинки, красный галстук, завязанный коротко и строго, волосы убраны в косу, на груди эмблема “Красной Зари”. В руке — планшет с маршрутом. На лице — то самое выражение ледяной собранности, от которого у любого нормального человека должно было возникать желание немедленно привести в порядок осанку, мысли и, по возможности, всю жизнь.

— Вы вовремя, — сказала она.

— Это похвала?

— Это отсутствие замечания.

— Начинаю ценить ваши щедрые формы поощрения.

Она посмотрела на меня. Не улыбнулась, но взгляд на секунду стал менее холодным.

— Берегите силы для эстафеты, товарищ Воронцов. Сегодня шутки будут считаться только после финиша.

— А до финиша?

— До финиша считается всё остальное.

Мы пошли вниз, к морскому сектору. Каменные ступени ещё хранили ночную прохладу. Слева темнели кипарисы, справа постепенно светлело море. Белые корпуса “Артека-2” стояли над бухтой как корабли, пришвартованные к склону. Над главным флагштоком алое полотнище пока висело тяжело, не проснувшись от ветра. На нижней террасе уже горел ровный свет. Там собирался отряд.

Девушки “Красной Зари” в морской форме производили ещё более сильное впечатление, чем на вчерашней зарядке. Не потому, что форма была откровенной, — как раз нет. В ней было больше практичности, чем украшения: лёгкие куртки, водостойкие комбинезоны, спортивные майки под ними, пояса с креплениями, перчатки, мягкие шлемы, спасательные жилеты, красные повязки смены. Но именно эта практичность делала их красоту почти ударной. Они были не картинкой для чужого желания, а людьми, готовыми работать с морем, ветром, оборудованием и риском. Здоровые, сильные, взрослые, собранные. В их движениях не было суеты. Каждая проверяла снаряжение, подтягивала ремни, крепила карабины, сверяла планшет, спорила с соседкой, смеялась, но смеялась так, как смеются люди, уверенные в своих телах и в завтрашнем дне.

Я поймал себя на том, что смотрю слишком долго.

Не на что-то одно. Не жадно. Скорее ошеломлённо. Вчера я уже видел их красоту, но там она была частью линейки, завтрака, экскурсии. Сегодня красота стала действием. Вера Кольцова, коротко стриженная, тёмноволосая, с рукавами, закатанными до локтя, проверяла блок маячной системы и ругалась себе под нос так тихо, что даже ругань звучала технически обоснованно. Зоя Громова разминала плечи, и каждое движение её сильных рук напоминало, что человеческое тело может быть не хрупким сосудом для усталости, а оружием, инструментом и обещанием одновременно. Марина Ветрова стояла у лёгкой моторной платформы, улыбалась как авантюристка перед прыжком с крыши и явно уже придумывала, где нарушить прямой маршрут ради красивого манёвра. Нина Светлова проверяла аптечный и пищевой контейнер, аккуратно раскладывая герметичные пакеты с водой, фруктовыми батончиками и восстановительными пластинами. Лидия Орлова, в бело-серой морской форме с серебряной полосой, сидела у планшета контроля и наблюдала не за снаряжением, а за людьми. За мной — тоже.

— Товарищ куратор явился, — сказала Марина, первой заметив нас. — Теперь море может начинаться.

— Море началось до твоего рождения, Ветрова, — буркнула Вера, не поднимая головы от блока. — И, надеюсь, переживёт твои манёвры.

— Это потому что оно большое и умеет прощать.

— Это потому что у него нет дисциплинарной комиссии.

— А у нас есть Алина, — сказала Марина. — Почти то же самое, только красивее и страшнее.

Алина даже не повернула головы.

— Ветрова, пять дополнительных проверок крепления после инструктажа.

Марина приложила ладонь к груди.

— За комплимент?

— За точность формулировки.

Зоя хмыкнула и шагнула ко мне.

— Как самочувствие, герой пятилетки?

— Если скажу “хорошее”, вы увеличите нагрузку?

— Конечно.

— Тогда осторожно удовлетворительное.

— Умнеете.

Она подошла ближе, взяла мою руку за запястье и повернула браслет экраном к себе. Движение было деловым, но от её пальцев, крепких и тёплых, по коже прошёл быстрый отклик. Зоя не была мягкой. В ней не было ни Нининой солнечной заботы, ни Марининой игры, ни Алиной дисциплины. Она проверяла мир телом, и когда касалась, даже медицинский браслет становился частью поединка.

— Медсектор дал вам зелёный до средней нагрузки, — сказала она. — Если индикатор уйдёт в жёлтую зону, останавливаетесь. Если пойдёт в красную — я лично тащу вас на берег, и потом вы неделю слушаете мои лекции о мужском идиотизме.

— А если я сам остановлюсь раньше?

— Тогда, возможно, вы проживёте дольше, чем я думала.

— Вы всегда так заботитесь?

Зоя подняла глаза. Улыбка у неё была медленная, почти хищная.

— Нет. Только о полезном инвентаре.

— Чувствую себя оценённым.

— Не торопитесь. Это пока предварительная категория.

Алина хлопнула ладонью по планшету, и воздух над столом с оборудованием вспыхнул объёмной схемой маршрута. Бухта, скалистая линия берега, три контрольные точки, плавучая платформа в полутора километрах от берега, обратный маршрут через внешнюю дугу. Маячная система состояла из четырёх блоков: энергетический модуль, световой контур, стабилизатор сигнала и направляющий отражатель. Всё это нужно было доставить на платформу, собрать, включить и вернуться до контрольного времени.

— Условия, — сказала Алина. — Первый этап: спуск на воду. Второй: движение вдоль берега группами по три. Третий: передача оборудования на платформу. Четвёртый: сборка маяка. Пятый: обратный маршрут с обходом скального участка. Норматив — два часа сорок минут. Отличный результат — два двадцать. Задача “Красной Зари” — два пятнадцать.

Вера подняла голову.

— Два пятнадцать с этим стабилизатором? Он уже на берегу ведёт себя как задумчивый пенсионер.

— Стабилизатор проверен техническим сектором, — сказала Алина.

— Технический сектор проверял его по бумаге.

— Кольцова.

— Что “Кольцова”? Он даст задержку на платформе, если его не разобрать заранее.

— У нас нет времени на разборку.

— Зато будет время любоваться, как он моргает красным индикатором посреди моря.

Марина тихо сказала:

— Романтика.

Алина повернулась к ней.

— Ветрова, если ты сегодня рискнёшь выйти за маршрут ради “красивой дуги”, я лично сниму тебя с вечернего кинозала.

— Так точно, командир, никаких красивых дуг, только некрасивые прямые.

— Я слышу интонацию.

— А я горжусь её точностью.

Зоя стояла рядом с картой, скрестив руки на груди.

— Основной риск не в маршруте. Основной риск в том, что мы снова начнём соревноваться друг с другом. Алина будет давить темп. Марина полезет за эффектом. Вера устроит техническое восстание. Нина начнёт спасать всех от обезвоживания раньше, чем кто-то успеет вспотеть. Лидия будет смотреть так, что половина отряда начнёт исправлять осанку. А новый куратор, возможно, решит умереть героически, чтобы соответствовать значку.

— Благодарю за доверие, — сказал я.

— Доверие надо заслужить, — напомнила Зоя.

Алина посмотрела на меня.

— Ваше место — во второй группе. Наблюдение, помощь, перенос лёгкого блока, без самостоятельных решений, если они не требуются для безопасности.

Я кивнул. И уже почти согласился молча, как вдруг понял, что если сейчас просто встроюсь как пассажир, то весь день меня будут считать медицинским случаем, а не куратором. Командовать я не имел права. Но видеть — мог.

— Можно предложение? — спросил я.

Алина чуть прищурилась.

— Кратко.

— Вы распределяете группы по подготовке. Это логично. Но сейчас слабое место не физика, а взаимодействие. Вы все сильные, но каждый тянет на себя свой участок. Если поставить в одну группу Зою и Марину, Марина будет рисковать, а Зоя её сдерживать силой. Они потеряют темп. Если Веру оставить с нестабильным блоком одну, она будет чинить его до совершенства и сорвёт общий график. Если вы пойдёте первой группой, остальные будут догонять ваш приказ, а не маршрут.

Тишина после моих слов получилась не слишком дружелюбной.

Вера медленно положила инструмент.

— Интересно.

Марина улыбнулась, но не так насмешливо, как обычно.

Алина смотрела на меня без выражения.

— Продолжайте, товарищ куратор.

Я вдохнул.

— Первая группа: Алина, Нина, одна из пловчих второго ряда. Задача — не рвать темп, а задать ровный ритм и контроль состояния. Нина будет не тормозом, а регулятором. Вторая группа: Вера, я и Зоя. Вера отвечает за блок, я помогаю переносом и фиксирую, Зоя держит безопасность и темп. Если Вера полезет чинить всё идеально — Зоя её выдернет. Если я начну геройствовать — тоже выдернет. Третья группа: Марина, Лидия и связистка. Марина получит пространство для манёвра, но Лидия будет фиксировать маршрут и не даст ей превратить эстафету в авиашоу.

— Протестую, — сказала Марина. — Авиашоу звучит прекрасно.

— Вот поэтому с вами Лидия.

Лидия Орлова впервые едва заметно улыбнулась.

— Разумно.

Алина не спешила. Она посмотрела на карту, потом на Зою, потом на Веру.

— Кольцова?

Вера пожала плечом.

— Если герой пятилетки уронит блок, я его утоплю. Если не уронит, схема рабочая.

— Громова?

Зоя смотрела на меня уже иначе. Не мягче, нет. Внимательнее.

— Хочу посмотреть, как он будет выполнять собственный план.

— Орлова?

— Предложение снижает риск конфликтного темпа, — сказала Лидия. — И хорошо показывает, кого товарищ Воронцов считает опасным элементом.

— Всех, — сказал я.

— Это тоже разумно, — произнесла Лидия.

Алина закрыла схему.

— Принимается. Но ответственность за изменение распределения делим.

— Согласен.

— Не согласен, а подтверждаю, — поправила она.

— Подтверждаю.

Она кивнула.

— Отряд, подготовка к выходу. Пять минут.

Пять минут превратились в плотный, красивый хаос без хаоса. Девушки двигались быстро, но не суетливо. Проверки, ремни, карабины, герметичные контейнеры, планшеты, рации. Вера сунула мне в руки компактный серый блок размером с небольшой чемодан.

— Держать двумя руками. Не бить. Не мочить сверх нормы. Не слушать, если он начнёт пищать, — сказала она.

— Почему?

— Потому что пищит он от характера, а не от поломки.

— Родственная душа?

— Не нарывайтесь, Воронцов.

Зоя подошла сзади и поправила ремень моего спасательного жилета. Её пальцы быстро прошли по креплениям на груди, дёрнули стропу у плеча, проверили карабин на боку. Всё было профессионально, и всё равно от близости её тела за спиной я на секунду забыл, как дышать. Она стояла так близко, что я чувствовал тепло от неё через куртку, слышал ровное дыхание и едва заметный смешок, когда заметила моё напряжение.

— Не каменейте, — сказала Зоя тихо. — На воде жёсткие тонут быстрее.

— Я не каменею.

— Врёте плохо. Но хотя бы без самоуверенности.

Она обошла меня, посмотрела в лицо и вдруг двумя пальцами коротко коснулась края моего галстука, поправляя узел.

— Вот теперь похожи на куратора.

— А до этого?

— На человека, которого выбросило на берег после шторма.

— Может, так и есть.

Зоя задержала взгляд. Что-то в её лице дрогнуло — не сочувствие, скорее интерес к трещине.

— Тогда посмотрим, умеете ли вы плыть обратно.

Мы вышли к воде.

Море встретило нас холодной синевой, хотя воздух уже начинал теплеть. Солнце поднималось из-за гор, заливая бухту золотом. Платформа вдали казалась маленькой точкой, над которой кружили чайки. У пирса ждали лёгкие водные модули — не лодки и не доски, что-то среднее: устойчивые низкие платформы с ручным и электроподдерживающим ходом, рассчитанные на командную работу. Нужно было не просто включить двигатель и доехать. По правилам эстафеты участники сами задавали ритм, распределяли нагрузку, управляли направлением и экономили энергию модуля для аварийной ситуации.

— Дом отдыха, — пробормотал я. — Конечно. Просто лёгкая прогулка по морю с оборудованием.

Вера фыркнула.

— А вы думали, лучшие работники Союза отдыхают лёжа пузом кверху?

— Я на это немного надеялся.

— Надежда — вредная привычка, если не подкреплена расчётом.

— Слышали бы вас в моём банке.

— Что такое банк?

Я замолчал.

Вера бросила на меня быстрый взгляд, но спрашивать не стала. Или отложила вопрос до момента, когда будет удобнее загонять меня в угол.

Алина подняла руку.

— “Красная Заря”, к старту.

Отряд выстроился у воды. Красные галстуки, закреплённые коротко, чтобы не мешали движению, вспыхивали на фоне белых курток и синего моря. В этот миг всё снова стало почти невыносимо красивым: сильные взрослые женщины, дисциплина, утро, флаг, солёный ветер, ощущение, что труд и тело, порядок и желание, спорт и красота здесь не враждуют, а складываются в единую форму жизни.

Сигнал прозвучал коротко.

Мы пошли.

Первые минуты я думал только о том, чтобы не уронить блок, не сбить ритм и не выглядеть идиотом. Вера работала с оборудованием, Зоя задавала движение, я помогал переносом веса и следил за креплениями. Вода била в борта модуля, брызги летели на лицо, куртка быстро стала влажной. Впереди первая группа Алины шла ровно, без рывков. Нина действительно оказалась регулятором: она не командовала громко, но следила за дыханием, за тем, чтобы темп не превращался в гонку самолюбий. Позади Марина вела третью группу чуть шире маршрута, но Лидия, судя по прямой линии, держала её амбиции коротким поводком.

— Неплохо, — сказала Зоя после первой контрольной точки.

— Это вы мне?

— Всем. Вам — пока “не мешаете”.

— Расту в ваших глазах.

— Не обольщайтесь. Вы начали с низкой базы.

Вера возилась с индикатором стабилизатора. Блок действительно иногда мигал тревожным оранжевым.

— Он мне не нравится, — сказала она.

— Стабилизатор?

— Вы тоже местами, но сейчас стабилизатор.

— Что с ним?

— Плавающий контакт. Или датчик врёт. Или технический сектор вчера пил компот мозгами.

— У нас есть время проверить?

— У нас нет времени не проверить.

Зоя бросила взгляд на маршрут.

— До второй точки семь минут. На воде не разбираем.

— Тогда на платформе потеряем пятнадцать.

— Или не потеряем, если ты не будешь спорить с каждой лампочкой.

Вера резко повернулась к ней.

— Если лампочка предупреждает о сбое, с ней не спорят, её слушают.

— Если инженер слышит только лампочку, она забывает, что вокруг море и команда.

Воздух между ними стал жёстким.

Я понял, как быстро мой “разумный план” может развалиться. Зоя и Вера не были врагами. Но каждая привыкла доверять собственному типу силы. Для Веры реальность начиналась с системы, контакта, схемы, причины. Для Зои — с тела, ритма, риска, движения. Одна могла остановить всё ради неисправного узла. Другая могла пройти через неисправность силой. Обе были правы. Обе могли сорвать темп.

— Вера, — сказал я.

Она сверкнула глазами.

— Что?

— Если это контакт, сколько нужно на временную фиксацию без разборки?

— Две минуты. Если руки не из санаторного печенья.

— Что нужно?

— Фиксатор, тонкий зажим, доступ к боковому гнезду.

— Зоя, можем дать две минуты у второй точки без потери общего ритма?

— Если первая группа снизит темп на дуге, а третья не начнёт летать, можем.

— Тогда не спорим о том, проверять или нет. Проверяем две минуты. Если Вера не укладывается, закрываем блок и идём дальше.

Вера прищурилась.

— А если укладываюсь?

— Тогда вы гениальны, но только две минуты.

— Мне не нравится “если”.

— Мне тоже. Поэтому таймер.

Зоя улыбнулась. Не широко. Но по-настоящему.

— Смотрите-ка. Он пытается выжить между молотом и турбиной.

— Между вами и Верой? — спросил я.

— Я — молот, — сказала Зоя.

— Я — турбина, — буркнула Вера. — И не советую совать пальцы.

Мы достигли второй точки, подали сигнал Алине. Я коротко объяснил по рации. Алина не стала спорить, только ответила:

— Две минуты. Ни секундой больше. Ветрову держу на линии.

— Я всё слышу! — донёсся голос Марины. — Мои красивые дуги страдают.

— Пусть страдают молча, — сказала Алина.

Мы закрепили модуль у контрольного буя. Вера открыла боковой доступ стабилизатора, и её руки сразу стали другими: быстрыми, точными, без единого лишнего движения. Вчера на портрете в машинном зале она выглядела бы почти вызывающе, но здесь, на море, в мокрой куртке, с каплями воды на коротких тёмных волосах, она была не менее опасно притягательной. Не мягкостью, а сосредоточенностью. В её резкости было электричество. Она могла язвить сколько угодно, но когда работала, весь мир сужался до задачи, и это завораживало.

— Зажим, — сказала она.

Я подал.

— Не этот. Тонкий.

Подал другой.

— Держите крышку.

Я держал. Волна качнула модуль. Зоя тут же сместила вес, стабилизировала нас, одной рукой придерживая меня за спину. Её ладонь легла между лопаток, твёрдая, горячая, и я вдруг почувствовал себя частью какой-то странной цепи: Вера держит технику, Зоя держит нас, я держу крышку, море проверяет всех.

— Не дышите на контакт, — сказала Вера.

— Я вообще стараюсь не дышать.

— Дышите. Если упадёте в обморок, Громова будет ворчать, а мне мешать.

— Какая забота.

— Это не забота, это оптимизация.

Таймер показывал полторы минуты. Вера успела. Разумеется, успела. Закрыла гнездо, щёлкнула фиксатором, ударила ладонью по корпусу так, будто приводила в чувство упрямого подчинённого. Индикатор стал зелёным.

— Вот теперь он не задумчивый пенсионер, — сказала она. — Теперь он дисциплинированный член общества.

— Вера Кольцова только что перевоспитала стабилизатор, — сообщил я по рации.

Марина ответила мгновенно:

— Запишите методику, пригодится для мужчин.

Алина сухо сказала:

— Продолжить движение.

Но в её голосе я уловил удовлетворение.

Дальше пошло труднее. Ветер усилился. Бухта открывалась шире, волны стали длиннее. Плавучая платформа приближалась медленно, хотя руки уже чувствовали нагрузку. Браслет на моём запястье пару раз мягко вибрировал, но оставался в зелёной зоне. Зоя следила. Я видел, как она бросает быстрые взгляды: не сочувственные, а оценивающие. Не сломался? Не заигрался? Не пытается скрыть усталость? Не врёт телом?

Я не врал. По крайней мере, старался.

На третьем участке Марина всё-таки рискнула.

Её группа должна была идти чуть позади и правее, но она поймала волну, сместила модуль по диагонали и красивым быстрым ходом попыталась сократить дугу у скалистой гряды. Манёвр был действительно красивым. Чёрт бы её побрал, даже я это понял. Модуль скользнул по воде легко, как птица, красная повязка Марины вспыхнула на солнце, и на секунду вся третья группа выглядела не как участники эстафеты, а как открытка из будущего: молодые женщины, море, скорость, радость риска.

Потом волна ударила сбоку.

Модуль резко накренился. Связистка вскрикнула. Лидия мгновенно сместилась, удерживая баланс, но контейнер с отражателем сорвался с крепления и пошёл к краю платформы.

— Ветрова! — голос Алины по рации был как удар.

Марина уже бросилась к контейнеру, но сделала это слишком резко. Ещё один крен — и она сама почти ушла за борт.

Зоя выругалась коротко и так выразительно, что даже Вера уважительно подняла брови.

— Держим курс к ним, — сказала я.

— Это потеря темпа, — бросила Вера.

— Если они потеряют отражатель, потеряем весь норматив.

Зоя уже разворачивала модуль.

— Хорошо, куратор. Быстро думаете.

Мы подошли под углом. Алина с первой группой тоже начала смещение, но была дальше. Марина висела на краю своего модуля, одной рукой удерживая контейнер, другой — крепление. Лидия держала её за ремень, лицо у неё было спокойное до жути, но напряжение в плечах выдавало усилие.

— Не отпускай! — крикнула Зоя.

— Спасибо за свежую мысль! — отозвалась Марина.

Мы подошли борт к борту. Зоя кинула страховочный карабин, Лидия поймала, закрепила на контейнере. Я, не успев подумать, перешёл на колени, вытянулся и ухватил контейнер за боковую ручку. Волна качнула оба модуля. Браслет на запястье мигнул жёлтым. Зоя одной рукой схватила меня за пояс, второй упёрлась в борт.

— Не геройствовать! — рявкнула она.

— Я не геройствую, я держу!

— Это у вас одно и то же!

Вера перебралась ближе, подхватила контейнер снизу. Марина, всё ещё наполовину лежа на борту, посмотрела на меня через мокрые волосы и вдруг улыбнулась — без прежней лёгкости, с настоящим адреналином в глазах.

— А вы неплохо смотритесь, когда перестаёте думать.

— Ветрова, — сказала Лидия ледяным голосом, — если сейчас будет флирт вместо стабилизации, я лично напишу заключение.

— Молчу, товарищ методист.

Мы втроём перетащили контейнер. Марину Зоя буквально рывком вернула в безопасное положение, и та, к счастью, не стала спорить. Несколько секунд все молчали, только море билось о борта.

Алина подошла последней. Она не кричала. От этого стало страшнее.

— Ветрова, после финиша разбор.

— Так точно.

— Без шуток.

Марина опустила глаза.

— Так точно, командир.

Я увидел, как Алина на секунду закрыла глаза. Не от злости. От страха, который она не имела права показать раньше. Командир “Красной Зари” могла быть строгой, ледяной и почти безупречной, но её отряд был не схемой на планшете. Это были её люди. Её женщины. Её ответственность.

— Продолжаем, — сказала она. — Куратор?

— Отражатель цел. Потеря времени около пяти минут. Можно вернуть две на сборке, если Вера и Нина заранее распределят подготовку.

Вера посмотрела на меня.

— Нина?

— Она аккуратнее всех работает с мелкими креплениями и не будет спорить с вами о каждом движении.

Нина с первой платформы улыбнулась.

— Я умею не спорить, когда человек прав.

Вера буркнула:

— Подозрительно приятное качество.

— Именно поэтому тебе полезно, — сказала Зоя.

Алина приняла решение мгновенно:

— На платформе: Вера — основной блок, Нина — крепления, куратор — подача и фиксация, Зоя — безопасность, Марина — отражатель под контролем Лидии. Работаем.

Платформа встретила нас скользким настилом, ветром и запахом нагретого металла. Она качалась на волнах, но была достаточно устойчивой, чтобы на ней можно было работать. На центральной стойке находилось гнездо маячной системы. Вокруг — крепления, страховочные линии, панель запуска и флаговый шток, на котором пока не было флага.

Дальше началась настоящая работа.

Вера стала центром сборки, и никто уже не пытался спорить с её техническим диктаторством. Она отдавала короткие команды, я подавал блоки, Нина закрепляла тонкие фиксаторы, Зоя следила за тем, чтобы нас не сбила качка, Алина держала общий порядок, Лидия контролировала протокол, Марина после своего манёвра работала молча и, кажется, от этого мучилась сильнее, чем от любого выговора. Солнце поднялось выше, жар усилился, одежда липла к телу от воды и пота. Ветер трепал волосы, красные галстуки, флаговые ленты. Над морем кричали чайки. Маяк постепенно собирался: энергетический модуль, стабилизатор, световой контур, отражатель.

В какой-то момент платформа качнулась сильнее, и Нина, закрепляя верхний фиксатор, потеряла равновесие. Я успел подхватить её за локоть. Она оказалась близко — совсем на секунду, но я почувствовал тепло её тела через мокрую ткань рукава, запах соли и фруктового восстановительного напитка, увидел каплю воды на ресницах.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— Всегда пожалуйста.

— Не всегда. Когда нужно.

Это простое уточнение почему-то понравилось мне больше любой кокетливой фразы. В этом мире даже благодарность не превращали в бесформенное “навсегда”. Всё имело меру. И от этой меры желание не слабело, а становилось взрослее.

— Запуск через десять секунд, — сказала Вера.

Алина подняла руку.

— Отряд, готовность.

Все замерли.

Вера нажала на панель.

Первый миг ничего не произошло. Внутри у меня всё неприятно упало: стабилизатор, чёрт бы его побрал. Но затем маячный контур вспыхнул мягким бело-красным светом. Свет прошёл по кольцу, поднялся вверх, ударил в отражатель, и над платформой раскрылся тонкий луч — не ослепительный, а ясный, как вертикальная нить. Он поднялся к небу и там распался на несколько красных искр. На берегу ответил сигнал. Система принята.

— Есть! — крикнула Марина, не выдержав.

Даже Алина улыбнулась. Не широко, но я увидел. Вера выдохнула так, будто только что лично убедила упрямую Вселенную соблюдать технические условия. Зоя хлопнула меня по плечу, и от её ладони я едва не качнулся.

— Не утонули, — сказала она.

— Вы почти разочарованы.

— Нет. Почти заинтересована.

Обратный путь мы прошли лучше, чем первый.

И это было уже не из-за меня. Я не сотворил чуда, не стал внезапно великим лидером и не превратил отряд в идеально слаженную машину одним мудрым советом. Просто каждая начала слышать остальных на долю секунды раньше. Алина меньше давила темп и чаще проверяла состояние. Вера предупреждала о технических рисках коротко и по делу, не превращая каждую проблему в личную войну с миром. Зоя держала безопасность, но не перетягивала решение на себя. Марина шла по маршруту так красиво, как могла, но без опасной дуги. Нина распределяла воду и восстановительные пластины не как заботливая наседка, а как часть стратегии. Лидия наблюдала, и в её наблюдении впервые не было только проверки. Кажется, она тоже фиксировала не расхождения, а то, что команда действительно меняется.

Финишировали мы не за два пятнадцать.

За два двадцать одну.

Алина посмотрела на итоговое время, и я приготовился к разбору. Но она повернулась к отряду и сказала:

— Для первой смены, с аварийной корректировкой маршрута и спасением оборудования — результат отличный.

Марина вскинула руки.

— То есть меня не расстреляют у кинозала?

— Тебя разберут у кинозала, — сказала Алина. — Это гуманнее, но дольше.

Вера проверила стабилизатор, уже снятый с платформы.

— Работал ровно. Потому что кто-то послушал инженера.

— Кто-то дал инженеру две минуты, — сказала Зоя.

— Кто-то вообще предложил дать инженеру две минуты, — добавила Нина и посмотрела на меня.

Я хотел отмахнуться, но под взглядами отряда понял, что не стоит. В этом мире, похоже, принимать признание тоже было частью дисциплины.

— Спасибо, — сказал я. — Но вы всё сделали сами.

Зоя покачала головой.

— Неправильный ответ.

— Почему?

— Потому что вы опять пытаетесь исчезнуть из собственной пользы.

Эта фраза ударила точнее, чем ожидалось. Я замолчал.

Алина посмотрела на Зою, потом на меня.

— Товарищ Громова права. Ваше предложение по группам сработало. Решение с проверкой стабилизатора было верным. Решение о помощи третьей группе — тоже. Ошибки были, но не критические. Отряд признаёт вашу пользу в первом испытании.

Слово “польза” прозвучало как награда. Не как “полезный идиот”, не как “ресурс”, не как “молодец, теперь работай дальше”. Польза — как признанная форма присутствия среди людей.

— Принимаю, — сказал я.

Алина кивнула.

— Уже лучше.

После финиша нас направили в тёплые купальни восстановления.

Если утренний гидросектор был местом чистой дисциплины тела, то после морской эстафеты купальни показались почти опасной роскошью. Они располагались ниже спортивного сектора, в полукруглом павильоне, открытом к морю. Белый камень, мозаики с волнами и красными звёздами, пар над минеральными бассейнами, деревянные настилы, мягкий свет, запах соли, трав и нагретой кожи. После холода воды, ветра, нагрузки и адреналина тёплый воздух обнял так плотно, что у меня на секунду закружилась голова.

Зоны восстановления были разделены по режимам, но общий зал растяжки и минеральные бассейны находились в одном пространстве. Все в специальных восстановительных комплектах, всё строго, спокойно, взрослым образом прилично. И всё равно напряжение висело в воздухе горячее пара. Не потому, что кто-то пытался его создать. Просто после общего риска люди иначе смотрят друг на друга. Море смывает лишнее. Усталость снимает маски. Победа делает смех ниже, дыхание глубже, прикосновения значительнее.

Вера сидела на краю технического бассейна и всё ещё мысленно спорила со стабилизатором. Марина, получившая от Алины предварительный выговор, изображала раскаяние с такой театральной серьёзностью, что даже Лидия в какой-то момент отвернулась, скрывая улыбку. Нина раздавала восстановительный напиток, и рядом с ней становилось спокойнее просто от того, как она держала чашки. Алина стояла у мозаичной стены, что-то отмечала в планшете и выглядела безупречно даже после моря, хотя влажная прядь у виска выдавала, что она тоже человек. Зоя исчезла на несколько минут и вернулась уже без куртки, в тёмной тренировочной майке и свободных брюках для зала. Волосы она собрала выше, открыв шею и плечи. От неё шёл пар, тепло и то самое физическое присутствие, которое невозможно игнорировать, даже если очень стараешься.

Она подошла ко мне, когда я стоял у питьевого источника.

— Живы?

— Кажется, да.

— Браслет?

Я показал. Индикатор зелёный с жёлтыми отметками.

— Нормально, — сказала она. — Не идеально, но для мужчины, которого вчера собрали обратно, сойдёт.

— Вы с Верой учились комплиментам в одном месте?

— Нет. Я бы её там победила.

— В комплиментах?

— Во всём.

Она взяла чашку, выпила воду и посмотрела на тренировочный зал за стеклянной перегородкой. Там лежали мягкие маты, стояли стойки для растяжки и висела эмблема физического сектора: красная звезда над силуэтом бегущего человека.

— Пойдёмте, товарищ куратор.

— Куда?

— На дополнительную проверку.

— Медицинский сектор разрешил?

— Медицинский сектор разрешил лёгкий контактный норматив под моим контролем.

— А я разрешил?

Зоя повернулась ко мне. Улыбка медленно тронула губы.

— Вот это правильный вопрос.

Она не потащила меня силой, не приказала, не сыграла на самолюбии. Просто стояла рядом — высокая, сильная, разгорячённая после моря, с каплями воды на ключицах над краем тренировочной майки, с открытым прямым взглядом — и ждала моего решения. Я понял, что это тоже часть культуры “Артека-2”. Проверка не отменяет согласия. Сила не отменяет уважения. Даже Зоя, которая могла бы одним движением уложить меня на маты, спрашивала не словами, но самой паузой: идёшь сам или нет?

Я посмотрел через зал на Алину. Она заметила. Заметила Зою, меня, паузу между нами. Лицо осталось спокойным, но пальцы на планшете остановились.

Марина тоже заметила, разумеется.

— О-о, — протянула она с другого конца купален. — Громова открыла сезон ручной проверки куратора.

— Ветрова, — сказала Алина.

— Я научно интересуюсь.

— Научно молчи.

Зоя не отводила взгляда.

— Ну?

Я поставил чашку.

— Пойдёмте.

Тренировочный зал был тёплым, тихим и пах новым матом, деревом, солью и телами после нагрузки. За стеклом оставались купальни, пар, голоса отряда, но здесь звук становился приглушённым. Мы будто вошли в отдельный круг, где не было директора, программы, маяка, маршрута, даже чужой биографии Алексея Воронцова. Только я, Зоя и мат под ногами.

— Правила, — сказала она, выходя в центр. — Это не бой. Это проверка равновесия, реакции, доверия и отказа от паники. Вы не пытаетесь победить меня силой. Не получится. Вы не изображаете героя. Не поверю. Вы не падаете мешком, потому что “женщина всё равно сильнее”. Не прощу. Ваша задача — держаться, слышать, не ломаться и не нарушать границы.

— А ваша?

— Понять, кто вы, когда рядом сильное тело и нет времени красиво говорить.

Она сказала это спокойно, но внутри у меня что-то сжалось.

Сильное тело рядом было. Очень. Зоя сняла обувь, шагнула на мат босиком и сделала короткую разминку: плечи, шея, запястья, наклоны, разворот бёдер, мягкий выпад. Каждое движение было функциональным, но в нём жила такая телесная уверенность, что зал словно стал меньше. Я старался смотреть профессионально. Наверное, получалось не очень.

— Смотрите, — сказала Зоя.

— Я и смотрю.

— Нет. Вы то смотрите, то ругаете себя за то, что смотрите. Это мешает. В зале надо видеть тело партнёра. Иначе получите локтем там, где могли прочитать движение.

— Партнёра?

— Сейчас — да. Противника — когда заслужите.

Я вышел на мат.

Первый захват она показала медленно. Как поставить ногу, куда перенести вес, как уйти с линии, как не сопротивляться грубой силой там, где можно изменить угол. Её рука легла на моё плечо, другая — на предплечье. Я почувствовал тепло её ладони, силу пальцев, влажность кожи после купален. Мы были близко — ближе, чем люди обычно бывают без конфликта или близости, — но это была спортивная близость, чистая по правилам и оттого раскалённая по ощущениям. Она пахла морем, травяным мылом и жаром нагрузки.

— Расслабьте плечо, — сказала Зоя.

— Оно расслаблено.

— Оно сейчас как доска, которой страшно стать деревом.

— Поэтично.

— Я могу выражаться проще.

— Не надо.

Она резко сместилась, и я оказался на мате раньше, чем понял, что произошло. Не больно. Даже аккуратно. Но унизительно быстро.

Зоя наклонилась надо мной.

— Первое правило: если сильная женщина держит вас за руку, это не всегда романтика.

— Запишу.

— Второе: если вы думаете о романтике в момент захвата, вы уже лежите.

— Это тоже записывать?

— Это особенно.

Она подала руку. Я взял. Она помогла подняться, и на этот раз не отпустила сразу.

— Ещё.

Второй раз я продержался дольше. На полсекунды. Третий — ещё дольше. Четвёртый раз сумел уйти с линии, и Зоя одобрительно хмыкнула. Пятый раз она усилила темп, и меня снова приложило к мату. За стеклом кто-то из девушек наблюдал; я краем глаза видел Марину, которая явно наслаждалась зрелищем, Веру с чашкой, Нину с тревожным вниманием, Алину у двери. Лидия стояла чуть в стороне и смотрела так, будто каждая наша связка была не спортом, а текстом, который она умела читать.

Постепенно стыд ушёл. Остались дыхание, пот, мат, движение, руки Зои, её голос у самого уха, короткие команды: “Не туда”, “Вес ниже”, “Не спорьте с захватом”, “Дышите”, “Вот так”, “Лучше”. Моё тело, ещё вчера чужое, начинало отвечать. Не идеально. Не героически. Но живо. Я учился не побеждать Зою, а не исчезать под её силой. Это оказалось странно важным.

— Стоп, — сказала она после очередной связки. — Вода.

Я сел на край мата, тяжело дыша. Зоя присела рядом, протянула бутылку. Плечи у неё блестели от пота, волосы выбились из хвоста, на щеке была красная полоска от случайного касания. Она выглядела не менее соблазнительно оттого, что не пыталась быть соблазнительной. Наоборот. Вся её привлекательность была в том, что она принадлежала себе: своей силе, своему телу, своему делу. И если когда-нибудь она решит приблизиться к мужчине не как инструктор, а как женщина, это будет не уступка и не каприз. Это будет выбор человека, который привык выбирать точно.

— Почему вы согласились? — спросила она.

— На проверку?

— Да.

— Потому что вы дали возможность отказаться.

Она посмотрела на меня внимательно.

— Хороший ответ.

— Опять неправильный?

— Нет. Этот хороший.

Мы вернулись на мат.

— Теперь без учебного темпа, — сказала Зоя. — Я не буду бить и не буду делать болевые. Только захват, вывод из равновесия, удержание. Ваша задача — не победить. Выдержать и найти момент для выхода.

— Если не найду?

— Значит, признаете удержание. Это тоже не смерть.

Она шагнула ближе.

Началось.

На этот раз Зоя двигалась совсем иначе. Не демонстрационно, не медленно, не обучающе. Она стала потоком силы. Захват за плечо, шаг, разворот, давление корпусом. Я ушёл с линии, почти правильно, но она тут же сменила угол. Моя рука оказалась заблокирована, её плечо — рядом с моим, бедро — у моей ноги, дыхание — у шеи. Я попытался сопротивляться силой, и она мгновенно наказала: не болью, а тем, что мой собственный рывок уложил меня ниже.

— Не толкайтесь с морем, — сказала она. — Оно больше.

Я выдохнул, сменил направление, сумел высвободить руку. Она улыбнулась прямо во время движения.

— Вот.

Секунда — и я снова потерял равновесие.

Мы падали вместе, но Зоя контролировала падение. Мат принял спину мягко. Она оказалась сверху, удерживая меня плечом и бедром, одна рука блокировала моё запястье, другая упиралась рядом с головой. Всё остановилось.

Точнее, остановилось движение.

Остальное — нет.

Я слышал наше дыхание. Слишком близко. Слышал шум купален за стеклом, ставший далёким. Чувствовал тяжесть её тела не как грубое давление, а как живую, сильную, контролируемую близость. Её лицо было совсем рядом. Капля воды сорвалась с пряди волос и упала мне на щёку. Зоя не отстранилась. Смотрела прямо, и в её глазах уже не было только спортивной проверки. Там появилось что-то более тёмное, горячее, внимательное. Не обещание. Не разрешение. Вопрос.

Моё тело ответило раньше, чем мысль, и я испугался этого ответа. Не потому, что он был грязным. Потому что он был сильным. Потому что в этом мире мне всё время приходилось заново учиться: желание не делает тебя преступником, если ты не превращаешь его в насилие; восхищение не делает женщину вещью, если ты видишь в ней человека; близость не обязана быть торговлей, если оба остаются свободными. Но знать это умом и выдержать момент, когда Зоя Громова удерживает тебя на мате после морской эстафеты, мокрая, горячая, сильная, с полуулыбкой победительницы, — разные вещи.

— Дышите, товарищ Воронцов, — сказала она тихо.

— Я стараюсь.

— Нет. Вы опять ждёте удара.

— Привычка.

— Здесь я держу. Не бью.

Она чуть изменила положение, ослабляя удержание, но не уходя. Это было милосердно и беспощадно одновременно. Она давала мне пространство выбрать реакцию. Можно было дёрнуться, пошутить, попытаться перевернуть, спрятать напряжение под грубостью. Я сделал единственное, что сумел: перестал сопротивляться и посмотрел ей в глаза.

— Признаю удержание, — сказал я.

Зоя улыбнулась.

— Хорошо.

— Это всё?

— Нет.

Она медленно склонилась ниже — не до поцелуя, нет, но настолько, что её голос стал почти прикосновением.

— Теперь попробуйте выйти не силой.

Я не сразу понял. Потом почувствовал: она действительно оставила мне маленькую возможность. Локоть, плечо, вес, угол. Не подарок. Задачу. Я выдохнул, перестал давить туда, где она была сильнее, сместил бедро, повернул запястье, ушёл не против неё, а вокруг её силы. Получилось неловко, медленно, но получилось. Я не перевернул её, не победил, но вывел себя из полного удержания и оказался на боку, лицом к ней, всё ещё очень близко.

Зоя лежала рядом на локте и смотрела так, будто впервые увидела во мне что-то действительно интересное.

— Вот, — сказала она. — Значит, можете учиться.

— Вы сомневались?

— Я всегда сомневаюсь. Вера доверяет схемам, Алина — дисциплине, Нина — росту, Марина — ветру, Лидия — протоколу. А я доверяю только тому, что человек делает, когда его прижали к мату.

— И что я сделал?

— Не стал изображать победителя. Не стал изображать жертву. Нашёл выход.

Она поднялась первой и подала мне руку. Я взял. На этот раз, когда она помогла мне встать, между нами уже не было прежней лёгкости. Что-то изменилось. Не случилось, но изменилось. Будто невидимый контур замкнулся, и теперь мы оба знали, что он есть.

За стеклом Марина тихо хлопала в ладоши с выражением лица, которое обещало мне неделю комментариев. Вера делала вид, что вообще не смотрела, но чашка в её руке давно остыла. Нина улыбалась мягко и чуть смущённо. Лидия Орлова была непроницаема. Алина смотрела на нас очень спокойно. Слишком спокойно.

Зоя подошла к краю зала, взяла полотенце, бросила второе мне.

— На сегодня достаточно.

— Я прошёл проверку?

Она вытерла шею, потом посмотрела на меня поверх полотенца.

— Предварительно.

— У вас в “Артеке-2” все любят это слово?

— Оно оставляет место для интереса.

Она направилась к выходу, но у двери остановилась и обернулась.

— Теперь я понимаю, почему вас сюда прислали, товарищ Воронцов.

— Потому что я умею красиво падать?

— Потому что вы не ломаетесь там, где многие начинают либо командовать, либо просить пощады.

— И что это значит?

Зоя улыбнулась совсем чуть-чуть.

— Что с вами можно работать.

Она ушла, оставив после себя запах соли, тепла и вызова.

Вечером “Красная Заря” ужинала на открытой террасе у моря.

Формально день был завершён: эстафета пройдена, маяк собран, разбор Марины проведён, стабилизатор возвращён в технический сектор с пометкой Веры “не доверять бумажной проверке”, медицинский браслет подтвердил, что я не умер второй раз. Но внутри всё ещё качалась платформа, шумела вода, горел красно-белый луч маяка, и на мате рядом со мной всё ещё была Зоя — сильная, мокрая, близкая, удерживающая и не бьющая.

За ужином отряд был шумнее обычного. Победа, даже не идеальная по времени, сделала своё дело. Девушки спорили, смеялись, пересказывали момент с Марининым манёвром, дразнили Веру за “перевоспитанный стабилизатор”, Зою — за “ручную проверку куратора”, меня — за “героическое удержание контейнера без разрешения медсектора”. Алина позволяла смеху идти свободно, но иногда одним взглядом возвращала разговор в рамки. Лидия молчала больше всех, но я пару раз ловил её взгляд и понимал: сегодняшний день попадёт не только в отчёт смены, но и в моё личное дело.

После ужина был короткий вечерний сбор. Алина подвела итог строго, но справедливо. Марина получила замечание за нарушение маршрута и благодарность за быстрое восстановление контроля после ошибки. Вера — благодарность за техническое решение. Нина — за распределение нагрузки и помощь на платформе. Зоя — за безопасность группы. Мне Алина сказала только:

— Товарищ Воронцов подтвердил полезность в первом испытании.

Марина тут же подняла руку.

— Предлагаю занести в летопись: “подтвердил полезность” — высшая форма романтического признания командира Северовой.

— Ветрова, — сказала Алина, — после собрания останешься помогать Нине с контейнерами.

— За романтику?

— За летопись.

Смех снова прошёл по террасе. Я тоже улыбнулся. Но когда наши взгляды с Алиной встретились, улыбка сама стала тише. В её глазах не было ревности, которую можно было бы поймать прямо. Но что-то там было. Не к Зое — к самой ситуации. К тому, что я начал становиться не просто назначенцем, а точкой притяжения внутри её отряда. Алина понимала это раньше меня. И, кажется, ей не нравилось, что понимание не отменяет интереса.

Ночью я вернулся в свой павильон усталым до пустоты.

Но это была хорошая усталость. Честная. Телесная. Не та, после которой хочется исчезнуть, а та, после которой тело говорит: я было нужно, я работало, я выдержало. Я долго стоял под душем, позволяя воде смывать соль, пот и остатки адреналина. Потом надел лёгкие домашние брюки и рубашку, вышел на маленькую террасу и сел в кресло.

“Артек-2” светился внизу мягкими огнями. На море, далеко от берега, горел собранный нами маяк. Красно-белый луч поднимался в небо, поворачивался, касался воды, снова уходил вверх. Где-то на нижних террасах смеялись люди. Из кинозала доносилась музыка. Красные флаги, невидимые в темноте, иногда шевелились на ветру, и я слышал ткань.

Я должен был бояться. Наверное, боялся. Лидия всё ещё подозревала меня. Директор обещал углублённую проверку личности в случае провала. Настоящий Алексей Воронцов, возможно, умер, а я занял его место. Мой прежний мир остался где-то за невозможной стеной, и я не знал, сон это, смерть или чудо с отложенным счётом.

Но сильнее страха было другое.

Желание остаться.

Не спрятаться в этом мире, не украсть его, не пользоваться им как сном, пока не разбудят. Остаться по-настоящему. Стать человеком, который имеет право носить этот знак, стоять перед этими женщинами, идти с ними в море, держать оборудование, принимать их смех, выдерживать их проверки и однажды, может быть, получить не только признание пользы, но и доверие.

Я уже собирался лечь, когда услышал лёгкий звук у двери.

Не стук. Скорее короткое скольжение, будто что-то положили на порог.

Я замер.

Потом подошёл, открыл дверь и увидел на полу маленький красный жетон.

Он лежал в узком луче коридорного света. Круглый, металлический, с эмблемой “Красной Зари” на одной стороне. На другой стороне была выгравирована буква З и короткая строка:

“Доверие первой степени. Зоя Громова.”

Под жетоном лежала тонкая карточка с правилами. Я поднял её, и текст на поверхности мягко засветился.

Жетон доверия может быть вручён участницей взрослой смены куратору, наставнику или партнёру программы после совместного испытания, подтвердившего уважение, безопасность и личный интерес к дальнейшей работе. Три жетона от участниц открывают право на первый закрытый вечер наставника. Формат вечера определяется взаимным согласием и протоколом доверия.

Я перечитал последнюю строку дважды.

Потом ещё раз.

Три жетона.

Первый лежал у меня на ладони — тёплый, будто его недавно держали сильные пальцы Зои.

За дверью никого не было. Коридор пустовал. Но где-то внизу, на ночной дорожке у моря, я заметил фигуру в тёмной спортивной куртке. Высокая. Прямая. Она шла к лестнице, не оборачиваясь.

Я сжал жетон в ладони.

И впервые с момента пробуждения в этом невозможном будущем понял: игра началась не на линейке, не на море и даже не на мате.

Она началась сейчас.

Потому что доверие оказалось не словом.

Не наградой.

Не обещанием.

А красным металлическим кругом, от которого рука почему-то становилась горячей.

До закрытого вечера наставника оставалось ещё два жетона.

Вера Кольцова, 24 года — инженер-энергетик «Красной Зари».

Острый язык, короткие тёмные волосы, сильные руки и характер сварочного аппарата. Вера не верит в красивые слова, звания и героические легенды — ей важно только одно: умеет ли человек работать, держать удар и не мешать тем, кто действительно понимает дело.

Для неё Алексей Воронцов — подозрительный «герой пятилетки», которого ещё надо проверить на прочность. Желательно ночью, в машинном зале, когда вокруг гудят турбины, воздух дрожит от жара, а любая ошибка может оставить весь «Артек-2» без света.

Вера язвит первой, злится громче всех и признаёт уважение последней. Но если опасность пережита плечом к плечу, даже её железный характер может внезапно дать искру совсем другого тепла.