* Эльза *

Прикосновение к спине пугает до чёртиков.

Вздрагиваю всем телом и резко отскакиваю в сторону, чудом не налетая на кухонный шкаф. Кажется, даже взвизгиваю.

Оборачиваюсь, ожидая увидеть кого-угодно. Начиная от молчуна, возглавлявшего шайку подонков, с ножом в руках, до самого деда Мороза собственной персоной, только без мешка с подарками, но с топором. Или дьявола из преисподней… С того и рогов с копытами будет достаточно, чтобы меня добить.

Фантазия шпарит через край.

Но всё оказывается более прозаичным.

Сморгнув дикий ужас, встречаюсь с темными глазами хозяина дома.

Альберт.

— Всё хорошо, Эля. Ты в безопасности, — медленно, чтобы я успела разобрать, произносит он волшебную фразу и протягивает ко мне руку.

Как дикий зверек, замерший перед яркими фарами мчащегося на большой скорости автомобиля, стою и просто наблюдаю, что он хочет сделать.

Страх, сковавший льдом тело, не шибко спешит отступать. Но Гольдман оказывается настойчивым.

Дотянувшись до меня, он перехватывает запястье и, не дергая, медленно, плавно опускает его вниз. Только тогда я понимаю, что обеими руками обхватывала шею, будто реально ожидала, что мне кто-то полоснет по горлу.

Жуть! Вот это на нервах плющит.

— Извини, — произношу одними губами, и сама опускаю вторую руку.

М-да, неловко вышло.

Гостья фигова. Закатила истерику на пустом месте, еще и тому, кто фактически спас от обморожения в лучшем случае и смерти в худшем, а заодно обеспечил высококлассной врачебной помощью, лекарствами и всеми удобствами.

Эльза, ты чушка! Без обид.

И если за это тебя попросят скрыться с глаз долой на втором этаже, стоит понять и свались. Даже не обижаясь. Честно.

Сама облажалась, винить некого.

Проклиная собственную слабость, прикусываю губу и смотрю на мужчину прямо. В его насыщенно-карие очи, в которых почти не видно зрачков.

Хотя какое прямо, если он больше чем на половину головы выше меня? Приходится задирать подбородок.

Впервые мы оказываемся друг перед другом на ногах… как бы странно это не звучало.

Ну да. Он же обычно приходил ко мне в комнату, когда я лежала в кровати. В крайнем случае сидела. Но не стояла.

А теперь мы стоим. И странным образом пялимся. Он на меня, будто я, сменив положение «лежа» на положение «стоя», сильно изменилась. Я на него.

Тут признаю. Мне, правда, интересно. Он… необычный.

То, что высокий, сильный и серьезный, отметила давно. Теперь же к портрету добавляются новые детали: широкий разворот плеч, мускулистые руки под тонким пуловером, узкая талия, плоский живот, крепкие ноги.

Альберт коренастый. Кажется, так говорят про его тип фигуры.

А его ладони крупные и теплые. Это я просто помню.

— Я п-пойду… к себе, — добавляю, когда молчание мужчины уже кажется невыносимым, а моя нервозность решает взять разгон на второй круг.

— Нет, — читаю ответ по движению узких губ и мотанию головы. — Ты за стол. Со мной.

В этот раз, когда Альберт протягивает мне руку, я не раздумываю. Вкладываю свою и даже не дергаюсь, когда второй он вновь дотрагивается до моей спины.

В какую-то секунду ловлю мимолетное удивление, как сразу не смогла распознать знакомое прикосновение, ведь он столько раз уже это делал. И я нисколько не боялась.

Почему же теперь?

Ответ нахожу, обернувшись. Натыкаюсь на широкую усмешку бородатого мачо и понимаю, что, подсознательно записав его в недруга, ожидала встретить еще кого-то на него похожего.

Незнакомец что-то быстро произносит, обращаясь к хозяину дома. Разобрать, о чем идет речь, не успеваю. Как и не слышу ответ, который он получает.

В голове стоит прежний звон и ничего более.

Зато через пару минут узнаю, кому имею честь быть официально представленной.

Отодвинув для меня стул и дождавшись, когда размещусь со всеми удобствами, Гольдман жестом просит одолжить ему мой телефон. Забирает, что-то печатает и попутно отдает распоряжения Серафиме.

Как понимаю?

Легко. Женщина довольно улыбается, поглядывая в мою сторону, а затем несколько раз кивает хозяину. После чего принимается носиться по кухне ураганом и выставлять на стол всё новые и новые тарелки.

Альберт же вновь привлекает моё внимание.

Касается кончиками пальцев тыльной части ладони и, дождавшись, что я на него взгляну, протягивает телефон.

«Это Влад Томилин. Мой начальник безопасности. Он не причинит тебе вреда. Даю слово»

Высвечивается на экране.

Пробегаю глазами по строчкам дважды, будто они волшебным образом превратятся в более подробный текст, после чего сглатываю и киваю. Даю понять, что верю его словам.

Затем перевожу взгляд на Томилина и произношу:

— Эльза Черных.

— Я знаю, — считываю ответ, в котором ни секунды не сомневаюсь.

Еще бы он не знал, учитывая, что мои вещи были досмотрены. А в сумочке помимо водительского удостоверения я всегда держу паспорт и СНИЛС.

* * *

Пирожки оказываются вкусными.

Напрягшаяся в присутствии сразу нескольких малознакомых лиц, рассчитываю, что кусок в горло не полезет, будут трястись руки, или нормально перекусить не позволит ощущение себя диковинной обезьянкой, представленной на потеху публике…

Ошибаюсь.

Мужчины с таким аппетитом налегают на холодец, салаты и жаренное с луком мясо, которое накладывают из огромной, выставленной прямо на стол сковороды, что только диву даюсь. Незаметно расслабляюсь и… соглашаюсь понемногу попробовать и того, и другого.

— Хрен? Горчица? Аджика? — показывая по очереди на батарею выставленных на столе баночек и тюбиков, перечисляет Гольдман, когда я придвигаю к себе студень.

— Горчица и майонез, — называю любимое сочетание и, уверенно выдавив их на край тарелки, перемешиваю.

— Правда, вкусно, — комментирует Альберт, попробовав мой вариант соуса.

Томилин просто поднимает вверх большой палец, поле чего вновь сосредотачивается на своей тарелке.

Стараюсь особо ни на кого не глазеть, но… получается не особо.

Бли-и-ин… оказывается, мужики столько едят… ёшкин кот!

Удивительно, как Серафима еще не воет от постоянной готовки. Я бы сдулась. А ведь еще недавно думала, что она перебарщивает, выставляя на стол такое огромное количество снеди. Не тут-то было, всё сметается практически подчистую.

«Мы просто с раннего утра ничего не ели. Уехали в пять и только вернулись»

Читаю текстовой сообщение, которое, снова на время одолжив мой телефон и вытерев пальцы салфеткой, набирает Гольдман.

— Я и не… ничего… не говорю…

Поднимаю ладошки вверх, будто сдаюсь, и всячески стараюсь не краснеть.

Вот же засада, заметил!

М-да, до жути неловко вышло.

Щеки опаляет жаром, когда по очереди смотрю на мужчин, прячущих от меня улыбки. Думаю, как бы еще извиниться. Не хочется выглядеть чопорной ханжой, развешивающей ярлыки направо и налево, но чёртов кашель сбивает планы.

В горле начинает першить и щекотать. Легкие сдавливает спазмом.

Свернувшись в клубок и закрыв рот обеими руками, сотрясаюсь всем телом, пытаясь побороть очередной приступ. Но не могу.

Кашляю и кашляю, пока внутри не начинает жечь.

— Простите, — сиплю, чуть отдышавшись.

Ни на кого не глядя, зажимаю пальцами край рукава, оттягиваю его и, стараясь не анализировать мысль, что кто-то может принять меня за свинку, вытираю с глаз слезы.

Да, вот так. Красиво болеть я не умею.

Да и разве может болезнь красить?

Нет, конечно. Она лишь доставляет страдания и заставляет мучиться. Кого-то от высокой температуры и головных болей, кого-то от дикой потливости и одышки, кого-то от невозможности спать из-за постоянной заложенности носа.

Моя проблема — кашель.

Я его ненавижу. Ненавижу, потому что когда он в меня вцепляется, то держит мертвой хваткой, не спеша отпускать. Какие бы лекарства не принимала — всё бесполезно. Стабильно дней пять мучает, доводя до слез и порой до рвоты.

— Всё хорошо, Эля. Держи, — Альберт протягивает мне стакан воды.

Когда успел наполнить, сказать не берусь. Не видела. Но благодарно киваю и, пока мужчины, делая вид, что ничего особенного не случилось, заканчивают прием пищи, я потихоньку стараюсь отдышаться и прийти в себя.

— Чай? Кофе? Молоко? Сок? — уточняет хозяин дома, спустя пять минут поднимаясь на ноги.

Он отходит в противоположную часть кухни и включает чайник.

Для того, кто имеет домработницу, собственного начальника безопасности и кучу людей в подчинении, если мои воспоминания о первом дне знакомства были явью, а не игрой больного воображения, Гольдман совершенно не выглядит снобом и белоручкой.

Он знает, что и где находится в его доме и, не сомневаюсь, не считает зазорным сам себе приготовить поесть или попить.

— Кофе, — выдаю без раздумий и, поймав покачивание головой вернувшейся в этот момент на кухню домработницы, делаю просительное лицо.

— Пожалуйста.

Если откажут, точно заплачу.

Хоть что-то позитивное в моей жизни должно оставаться?

— Конечно, — Альберт оборачивается, чтобы я увидела его губы и смогла прочитать по ним ответ. — Будет тебе кофе.

Счастливо выдыхаю и безропотно принимаю горсть лекарств, которую кладет передо мной заботливая женщина.

— Спасибо, — киваю ей и подрываюсь с места, когда вижу, как она принимается собирать со стола тарелки. — Я помогу.

— Нет, — Томилин, в пару шагов оказавшийся рядом, накрывает мое предплечье ладонью и заставляет остаться на месте. — Мы сами. Отдыхай.

Спорить не берусь.

Киваю и вновь опускаюсь на сидение. Еще и на спинку стула откидываюсь, складывая руки на коленях, тем самым стремясь дистанцироваться от этого мужчины.

После совместной трапезы начальник безопасности не вызывает у меня прежнего страха, но и к друзьям, чьи прикосновения я всегда воспринимала легко, пока причислять его не спешу.

Кажется, случившееся на дороге активировало в моей голове пунктик под говорящим названием «Проблемы с доверием». Слишком переменчивой становится эта величина.

Чашку с кофе встречаю так, будто передо мной не обычный напиток ставят, а живую воду путнику, неделю бродившему по пустыне и наконец добравшемуся до оазиса, подают.

Вкушаю блаженство — это про меня.

Забыв обо всем и всех, обхватываю чашку обеими ладонями, прикрываю глаза и, не торопясь, пью. Кайфую от каждого глотка любимой горечи.

И в этот момент, здесь и сейчас, мне хорошо и спокойно.

Что бы не происходило в жизни, как бы не шваркала судьба и не прибивало невзгодами, нужно всегда иметь свой собственный незыблемый уголок отдохновения. Мой личный таится в кофе. И им я наслаждаюсь.

Закончив трапезу, мою чашку и собираюсь пойти к себе в комнату, но Альберт останавливает.

«Эльза, нам нужно поговорить. Пойдем в кабинет».

Новое сообщение почему-то вызывает тревогу.

Странно. Ведь фактически ничего не меняется, но по коже начинают бегать колкие противные мурашки. Ладошки потеют. Будто подсознание, заранее предчувствуя что-то нехорошее, стремится меня предупредить.

Стоит переступить порог кабинета, как я, не зная сама почему, не осматриваюсь в новом для себя помещении, а прикипаю взглядом к окну, а затем в шоке отшатываюсь и закрываю ладонями рот.

Черный грязный внедорожник.

Черно-белая наклейка Джокера с окровавленным ртом на задней части кузова.

Мамочка!!!!!

Нет. Нет! НЕТ!!!

Хочется кричать.

Хочется бежать и прятаться.

Хочется набросить на Гольдмана с кулаками, потому что обманул, и…

— Тш-ш-ш… Эльза, Эльза, смотри на меня, смотри, — Альберт обхватывает мои щеки ладонями, заставляет замереть и глядеть только на себя. — Дыши, девочка, дыши. Все хорошо. Ты чего паникуешь? Ты в безопасности. Ты со мной, помнишь?

Меня так трясет, что я не сразу соображаю. А между тем кое-что случается. Звон в ушах сменяется тихим шелестом волн, сквозь которые, словно через несколько слоев плотной ваты, одно ухо с трудом, но улавливает звуки.

— Не бойся. Они ничего тебе больше не сделают. А вот мы с ними сделаем всё, что ты захочешь.

Хозяин дома, воспринимая мой ступор за невозможность разобрать его речь, помогает присесть в кресло и, повернув ко мне экран ноутбука, который приносит Томилин, набирает свои последние слова на экране.

До побелевших костяшек стискиваю подлокотники, пока читаю, а затем, сжав волю в кулак, заставляю себя еще раз повернуться к жуткой машине.