«Ожидание — это не тишина. Это крик, который застрял в горле и не может вырваться наружу».

Прошло две недели с того дня, как Джейсон перестал появляться в академии.

Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов, которые я прожила на автомате, заставляя себя дышать, есть, говорить, улыбаться. Как будто ничего не изменилось. Как будто его отсутствие ничего не значило.

Но оно значило. Чёрт возьми, значило.

Я ненавидела себя за это. Ненавидела за то, что ловила каждый шорох в коридорах, каждый скрип двери, каждый чужой шаг. За то, что сердце пропускало удар, когда мелькала тёмная фигура в конце коридора. За то, что разочарование обжигало изнутри, когда я понимала — это не он.

Его уход должен был стать победой. Он сорвался. Сбежал. Значит, я задела его достаточно глубоко, чтобы это сломало маску. Но вместо триумфа внутри зияла пустота. Холодная, липкая, высасывающая всё тепло.

Я тосковала без него.

И ненавидела себя за это.

Но жизнь не остановилась. Она шла своим чередом, затягивая в рутину уроков, тренировок и бесконечных попыток не думать о том, кто исчез, не попрощавшись.

Алхимия с Мерлином стала моим личным испытанием. Я всё ещё путала пропорции, котлы дымили черным цветом, отражая мое настроение. Зелья издевательски отказывались принимать нужную консистенцию.

Физкультура с Мясорубкой была пыткой другого вида. После каждой тренировки мышцы гудели, лёгкие горели, а ноги отказывались слушаться. Хотя, я безусловно стала намного сильнее и выносливее.

Я смотрела на себя в зеркало. И с каждым днём замечала всё больше изменений. Я всё ещё была собой — но будто бы более яркой, более совершенной версией. Губы стали пухлее, ярче, словно налитые соком, без единой трещинки и шелушения, что вечно мучили меня зимой. Волосы больше не путались и не лезли в глаза — они тяжело струились по плечам, блестящие, живые, без секущихся кончиков. Кожа на лице стала гладкой, ровной, ни единого изъяна, веснушки, прыщика.

Тело тоже менялось — пропорции становились точнее, будто кто-то невидимый подгонял каждую линию под идеал. Живот стал плоским, бёдра округлились, мышцы проступали чётче.

Я от всех в этой академии. Почти стала такой же — пугающе красивой.

А ещё я каждое утро пересчитывала трещины на амулете. Все еще семь. Я водила пальцем по металлу, ощущая каждую неровность, каждый скол.

Они не увеличивались, но и не исчезали. Словно «Сердце Ночи» застыло в ожидании чего-то. Наверное, дня моего рождения, когда всё пойдёт прахом. Или, может, того момента, когда я сама решу, кем хочу стать.

Мы сидели на скамейке в школьном парке. Голые ветви деревьев чертили по серому небу острые, ломанные линии. Воздух с каждым днём становился холоднее — уже не просто промозглая осень, а дыхание зимы, которое пробралось под одежду и оседало в костях.

Я натянула капюшон своей куртки, засунула озябшие руки в карманы, но холод всё равно находил лазейки, просачивался под ткань, касался кожи ледяными щупальцами. Посмотрела на свои руки — пальцы покраснели от холода. Дыхание вырывалось облачками пара, таяло в воздухе, унося с собой остатки тепла.

Приближалась зима. Неумолимо. Неотвратимо.

Как и день моего рождения. Обращение. И всё, что должно было случиться.

— Джули, — голос Элис вырвал меня из мыслей. Она сидела рядом, натянув до самого носа большой розовый шарф, и смотрела с беспокойством. — Ты слушаешь?

— Прости, — я тряхнула головой. — Задумалась. Что ты сказала?

Элис оглянулась по сторонам, хотя вокруг никого не было. Парк опустел — гулять в такую погоду желающих не было. Только ветер гонял по дорожкам сухие листья, собирая их в шуршащие кучи.

— Ты слышала новость? — её голос стал тише, почти заговорщицким. — Совет Семерых собирается в полном составе, не просто главы, но и все приближённые. Впервые за десять лет.

Я замерла. Холод вдруг стал острее, впиваясь в кожу, проникая под рёбра.

— Зачем? — спросила, хотя ответ был очевиден.

— Не знаю, — Элис пожала плечами, но в её глазах застыла тревога. — Говорят, что-то грядёт. Что-то большое.

Я смотрела, как по бесцветному небу медленно плывут белесые тучи, тяжело переваливаясь через верхушки голых деревьев. Ветки скрипели и стонали под напором ветра, где-то вдалеке хлопала крылья птиц, и этот звук разносился над пустыми аллеями, как предупреждение. Внутри всё сжалось, превратилось в ледяной ком.

Что-то грядёт.

Совет собирается.

Впервые за десять лет.

Случайность? Нет. Я знала, что это не так. Я была причиной. Они приедут за мной.

Страх. Я чувствовала, как он расползается внутри, как змея, обвивающая позвоночник тугими кольцами. Мои пальцы дрожали, но я не знала, от холода ли. Я заставляла себя дышать ровно, глубоко, но воздух застревал в горле, царапая изнутри.

— Джули? — Элис коснулась моего плеча. — Ты как?

Я посмотрела на неё. На встревоженное лицо. На смешной шарф.

— Всё нормально, — соврала я. — Просто… холодно.

Но внутри меня было холоднее. Я смотрела на своё дыхание, тающее в воздухе, и чувствовала, как время сжимается вокруг меня — словно удавка, которая затягивается с каждым днем все туже.

Домой я вернулась позже обычного. Вечер опустился на город рано — тяжёлые свинцовые тучи затянули небо, и воздух пах морозом.

Особняк тёти встретил меня темнотой и тишиной. В холле горела только одна лампа — тусклый жёлтый свет выхватывал из полумрака мраморные ступени лестницы, отражался в полированных поверхностях, не согревая. Где-то наверху тикали часы — мерно, неумолимо, как обратный отсчёт

Я прошла в кабинет Виктории. Дверь была приоткрыта. Она сидела за массивным дубовым столом, заваленным бумагами и папками., откинувшись на спинку кресла, и смотрела в окно. Перед ней стоял бокал с красным вином, а рядом — наполовину пустая бутылка. Пальцы тёти лежали на столешнице неподвижно, как у статуи. Услышав мои шаги, вздрогнула и обернулась с виноватой улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего.

— Джули, дорогая, — начала она. — У меня для тебя новости.

— Какие? — спросила я, останавливаясь в дверях.

— На твой день рождения… мы решили устроить небольшой праздник. Ну, не совсем небольшой, если честно.

Её голос эхом разнёсся по кабинету, ударился о высокий потолок и пропал. Тени от настольной лампы дрожали на стенах, и мне показалось — воздух в комнате стал гуще, тяжелее, будто эти слова поглотили кислород. Или это просто от того, что я перестала дышать.

— Пожалуй, лучше тебе сказать прямо что происходит.

Она вздохнула, взяла бокал в руки. Её пальцы, унизанные кольцами, дрожали.

— Приедет Совет. Они хотят… лицезреть твоё первое обращение.

Я замерла. Кровь отлила от лица.

— Что?

— На самом деле это большая честь, Джули, — продолжала виктория, но глаза бегали по сторонам. — Они хотят увидеть твоего зверя. Убедиться, что ты… что ты унаследовала силу отца.

— А если нет? — тихо спросила я. — Если я не окажусь медведем?

— Ты должна им быть, — сглотнула она. — Ради всех нас.

Она не сказала «иначе тебя убьют». Ей и не надо было. Я это и так знала.

Но внутри меня что-то взбунтовалось. Отчаяние? Шагнула вперёд, чувствуя, как ноги дрожат.

— Но это же просто день рождения, — голос сорвался, стал чужим, тонким, почти детским. — Я могу не пойти. Сбежать. Прямо сейчас. Собрать вещи и...

— Джули.

Тётя поднялась из-за стола. Медленно, будто каждое движение давалось ей с болью. Она обошла стол, остановилась напротив. Её лицо было бледным, серым, словно вся кровь отхлынула от него. В глазах — усталость. И та самая мёртвая пустота, которая появляется у людей, когда они перестают верить в чудо.

— Ты не можешь, Джули, — сказала Виктория, и голос её был ровным, безжизненным, как у человека, который давно перестал надеяться. — Ты не можешь бежать вечно. Они найдут тебя. Они всегда находят. Как и твоих родителей.

Она замолчала. В звенящей тишине я услышала то, что она не сказала вслух. Смерть не была наказанием. Она лишь была логичным финалом для тех, кто посмел бросить им вызов.