Дата завтрашней смерти Тайра стоит рядом с печатью того же ведомства, в чьих списках я искала пропавших детей.

Я узнаю схему не по почерку и не по номеру. Сначала ребёнка выводят из обычного приютского учёта, затем переводят в санитарный. Фонд продолжает видеть только направление и прекращает проверку: карантинные сведения закрыты. Позже приходит короткое сообщение о смерти, и дело исчезает окончательно.

До приезда сюда я не видела приготовленной заранее смерти. Я видела пустоты: ребёнка нет в приюте, новый адрес закрыт, ответ Палаты составлен одинаковыми фразами. Каждый случай можно было объяснить переездом или ошибкой писаря. Семь одинаковых пустот уже складывались в систему, но тогда я не могла удержать её в голове достаточно долго, чтобы заставить других увидеть.

— Так было раньше, — говорю я.

Кайрен поднимает голову от распоряжения.

— Что именно?

— Дети, о которых я пыталась тебе рассказать. Их переводили из приютов в карантины. После этого местные ведомости обрывались, а выплаты ещё несколько месяцев уходили неизвестно куда. Я нашла семь имён. Возможно, было больше.

Корн приносит чистый лист, но я забираю его себе. Впервые за месяцы память не рассыпается, когда я пытаюсь восстановить последовательность. Я записываю названия трёх приютов, даты двух переводов и имя девочки, с которой всё началось.

— Лесса Орн, девять лет. Её тётка пришла в фонд за помощью, потому что девочку увезли якобы в карантин, но адрес не сообщили. В центральном реестре она уже числилась умершей. Приют продолжал получать на неё содержание.

Я вспоминаю тётку Лессы: женщина держала детские варежки, потому что больше предъявить было нечего. Я обещала найти девочку и не нашла. Через неделю путала её фамилию. Ещё позже врач убедил всех, что история с варежками могла мне присниться.

— У меня оставалась расписка, — говорю я. — Тётка поставила крест вместо подписи. Она лежала в синей папке фонда.

— В день комиссии папка была пустой, — Кайрен смотрит в календарь. — Ты требовала принести её в гостиную.

— А врач сказал, что синей папки никогда не существовало.

Кайрен закрывает блокнот. На этот раз он не предлагает дождаться бумаг из дома.

Кайрен садится напротив. Повязка на ладони разошлась, но он не замечает.

— Ты называла мне это имя?

— Трижды. На третий раз забыла возраст и назвала не тот месяц. Ты позвал врача прямо во время разговора.

Я помню, как стояла возле его стола, сжимая список, и пыталась удержать цифры. Семейный лекарь попросил показать язык, посчитал пульс и сказал, что навязчивые поиски усиливают болезнь. Кайрен отдал ему мои бумаги.

— Когда это было? — Муж вытаскивает свой блокнот.

— В конце весны. За несколько дней до того, как мне увеличили капли.

Кайрен перелистывает записи. Он отмечал наши ужины, отъезды, визиты врача — военная привычка не позволяла ему жить без календаря, даже когда жене он не верил.

— Двадцать второго ты впервые сказала про пропавшие выплаты, — произносит он. — Двадцать четвёртого врач осматривал тебя. Двадцать пятого изменил назначение.

— Симптомы уже были.

— Были. Ты почти не спала и дважды забывала встречи. Но провалы стали хуже позже.

— Ты это помнил всё время?

— Нет. — Он поворачивает календарь ко мне. — Я вижу порядок сейчас. Тогда каждый день выглядел подтверждением диагноза: ты не спала, сердилась, снова искала бумаги. Чем сильнее тебя не слушали, тем громче ты говорила. Врач называл это новым симптомом.

— Удобный диагноз. Любая попытка спорить его доказывает.

Кайрен проводит пером под датой увеличения дозы, но забывает обмакнуть кончик. На бумаге остаётся сухая царапина.

— Я должен был заметить хотя бы это.

— Ты должен был проверить Лессу Орн. Тогда мои капли не имели бы значения.

Он принимает удар молча. Мне не становится легче, зато имя девочки наконец остаётся между нами настоящим, а не частью моей болезни.

Он находит ещё одну дату. Через неделю после новой дозы я не узнала собственную записку и обвинила секретаря в подделке. Ещё через три дня ночью искала документы в оружейной. Комиссию созвали в начале следующего месяца.

Сначала я задала вопросы о детях. Потом лекарь увеличил капли. И только после этого мои слова стали звучать так, что никто больше не хотел их слушать.

Аделина берёт флакон и ставит рядом с направлением Тайра.

— Состав настоя обычный, но доза высокая. Если её увеличивали постепенно, симптомы могли принять за развитие болезни. Мне нужны все ваши назначения, чтобы сказать точнее.

— Дейр уже отправил за ними, — отвечает Кайрен. — И за счетами лекаря.

Лекарка проверяет мой пульс и спрашивает, не вернулись ли тошнота или дрожь. Осталась усталость после бессонной ночи. Я без запинки повторяю семь имён, которые только что записала. Аделина не называет это доказательством отравления, но отмечает: после прекращения настоя ясность постепенно улучшилась.

Кайрен читает запись через её плечо и отходит, когда я замечаю. В его календаре симптомы начинались раньше новой дозы; в карточке лекарки они не исчезли мгновенно. Удобного простого ответа нет, зато прежнее заключение больше нельзя считать единственным.

Я провожу карандашом линию от первого найденного имени до даты изменения дозы. Рядом ложатся распоряжение о моей ссылке и дополнение, закрывшее верхний дом на карантин. Слишком много решений оказались выгодны одному и тому же человеку, хотя мы пока не знаем его имени.

— Не превращай догадку в доказательство, — предупреждаю я, заметив лицо Кайрена.

— Я и не превращаю. — Он берёт новый лист. — Зафиксируем порядок событий и тех, кто имел доступ.

Мы записываем: сотрудники фонда видели мои запросы; семейный лекарь знал о состоянии и бумагах; Верена поддержала отъезд; комиссия получила его заключение; Палата изменила статус крепости. Ни один пункт сам по себе не указывает виновного. Вместе они показывают, что моё «безумие» оказалось кому-то очень удобным.

Тайр входит в канцелярию без стука. На нём старая куртка, хотя в помещении тепло. Потайной карман чуть топорщится под медальоном.

— Госпожа Лиана, Иви говорит, вы обещали птице новое крыло.

— Я обещала зайцу ухо. Птица в договор не входила.

Мальчик серьёзно обдумывает ответ, затем кладёт деревянную фигурку на стол.

— У неё одно крыло короче. Она падает.

Кайрен отодвигает бумаги, освобождая место. Тайр замечает его и собирается забрать игрушку, но я уже рассматриваю слом.

— Здесь нужен клей. У Освина должен быть столярный.

— Я принесу, — говорит Кайрен.

Он тянется к колокольчику на столе. Тайр одновременно хватает птицу. Пальцы мальчика скользят по старому перстню на правой руке Кайрена — печати главы дома.

Металл вспыхивает мягким золотым светом.

Старый перстень никогда не светился от случайного прикосновения. Я видела его тёплым однажды, когда Верена передавала сыну печать главы дома после смерти Рована. Тогда золото отозвалось на Кайрена и погасло, стоило жрецу убрать руку.

Кайрен отдёргивает руку. Перстень гаснет не сразу; тепло от него чувствую даже я, стоя по другую сторону стола.

Тайр испуганно прячет пальцы.

— Я не ломал.

Муж ничего не отвечает. Он смотрит на мальчика, затем переводит взгляд на медальон под курткой. После — на записанный в деле возраст.