от лица Стаса

Проснуться в пентхаусе на сороковом этаже — это совсем не то же самое, что открыть глаза в «хрущевке», где за окном скрипит старый тополь, а сосед сверху уже полчаса гремит кастрюлями. Здесь, в ЖК «Панорама», тишина была стерильной, почти лабораторной. Окна в пол отсекали шум города, оставляя только серую, равнодушную муть ноябрьского неба.

Я лежал на огромной кровати, утопая в шелковых простынях цвета «мокрый асфальт», и чувствовал себя… паршиво.

В животе снова ворочался горячий ком. Изжога. Вчерашний ужин в японском ресторане, где Леонора заказывала какие-то запредельно дорогие сеты с сырой рыбой и острыми соусами, теперь напоминал о себе едким привкусом во рту. Варя всегда говорила, что мой гастрит не терпит экспериментов. Она варила мне по утрам овсянку на воде — склизкую, пресную, но удивительно успокаивающую.

— Заткнись, — прошептал я сам себе, откидывая одеяло. — Это просто адаптация. Привыкаешь к высокому уровню.

Я сел, опустив ноги на холодный наливной пол. В квартире Леоноры всё было по последнему слову моды: бетон, стекло, скрытая подсветка. Никаких ковров, никаких уютных безделушек, никаких занавесок в цветочек. Минимализм. Но сейчас, в восемь утра среды, этот минимализм казался мне просто отсутствием жизни.

Я поплелся на кухню. Она выглядела как отсек космического корабля. Огромный остров из натурального камня, матовые черные фасады. Я нажал на кнопку суперсовременной кофемашины, которая стоила больше, чем годовой бюджет Вари на бытовую химию.

Аппарат издал утробный хрюкающий звук, на дисплее вспыхнуло красное: «Error 104. Очистите контейнер. Добавьте воду. Смените фильтр».

— Да чтоб тебя! — я со злостью хлопнул ладонью по корпусу. — Как эта хрень работает?

Я открыл один ящик, другой. Вместо зерен кофе нашел упаковку патчей для глаз и какие-то протеиновые батончики. На столешнице сиротливо ютилась пустая коробка из-под вчерашней доставки — остатки суши, пропитавшиеся запахом соевого соуса, выглядели в утреннем свете как трупы мелких морских гадов.

Холодильник — огромный, двухдверный «Либхер», о котором мы с Варей мечтали года три — встретил меня арктической пустотой. На полках стояли: бутылка дорогого просекко, три баночки обезжиренного йогурта, патчи (опять!) и начатая упаковка вяленых томатов. Ни сыра. Ни яиц. Ни куска колбасы, чтобы просто сделать бутерброд.

Варя всегда держала холодильник «в тонусе». У неё там всегда была кастрюлька с супом, лоток с котлетами, домашнее лечо в банке. Ты открывал дверь и знал — голодным не останешься. А здесь я чувствовал себя так, будто зашел в музей современного искусства: красиво, дорого, но съесть нечего.

Я выпил стакан воды из-под крана (вода отдавала хлоркой, несмотря на фильтры) и пошел в гардеробную.

Это было отдельное испытание для моей психики. Гардеробная Леоноры была больше нашей старой спальни. Стеллажи с туфлями, ряды платьев, бесконечные сумки. Мои три коробки, которые я привез в пятницу, сиротливо жались в углу, на самом полу. Мои костюмы, которые Варя всегда бережно отпаривала и вешала на мягкие плечики, сейчас были втиснуты между её кашемировыми пальто и кожаными куртками. Они измялись и выглядели… дешево. Рядом с её вещами мой лучший пиджак казался спецодеждой грузчика.

— Ста-а-ас… — донесся из спальни капризный, заспанный голос. — Ты чего там гремишь? Ты время видел?

Я заглянул в спальню. Леонора приподнялась на локтях, её шелковая сорочка сползла с плеча. Она была чертовски красива даже спросонья. Растрепанные волосы, сонные глаза. Моя Муза. Моя пропуск в рай.

— Кофемашина сломалась, — буркнул я, пытаясь найти чистую рубашку в коробке. — Пытаюсь собраться.

— Она не сломалась, просто её нужно обслуживать, — Леонора зевнула, потягиваясь как кошка. — Вызови мастера. Или просто закажи завтрак из «Кофемании», они привозят за пятнадцать минут. И не шурши так, у меня сегодня съемка только в два, я хочу выспаться.

— Мне на базу надо, Лео. Дела.

— Ой, твоя база… — она пренебрежительно махнула рукой с тем самым сапфировым браслетом. — Дядя сказал, что ты там засиделся. Ему не нужен кладовщик с амбициями, ему нужен зам, который понимает правила игры. Ты Варю свою дожал?

Я замер, застегивая пуговицы на измятой рубашке.

— Я звонил ей вчера. Она поехала на дачу зачем-то.

— На какую еще дачу? — Леонора приподняла бровь. — У этой замарашки еще и недвижимость есть? Надеюсь, это не сарай с туалетом на улице?

— Старая бабушкина изба в Сосновке, — я поморщился. — Хлам. Она за неё зубами держится. Но я ей сказал — завтра в МФЦ. Выпишется как миленькая. Ей деваться некуда, она без меня — ноль.

— Вот и молодец, — Леонора снова упала на подушки. — Дяде нужно, чтобы у тебя была «чистая история». Никаких бывших жен, прописанных в твоем прошлом. Это вопрос репутации. И не забудь про шины, мне надоело, что ты ездишь на летней резине, это опасно. Забери их сегодня. И купи мне по дороге домой те пирожные из «Пушкина», ну, ты знаешь.

Я кивнул, хотя внутри снова кольнуло. Пирожные из «Пушкина» стоили как три моих обеда в заводской столовой.

Я вышел из дома, чувствуя, как кружится голова. Пустой желудок требовал еды, изжога подступала к горлу. Я сел в машину и первым делом открыл банковское приложение.

Прошлую неделю я жил как в тумане. Рестораны, подарки, цветы, такси бизнес-класса, чтобы Леонора не портила туфли. Я платил за всё. Я должен был соответствовать. Я же «лев», я же успешный зам (почти).

Я открыл вкладку «Счета».

На экране высветилось: 14 200 рублей.

Я моргнул. Пересчитал нули. Сердце пропустило удар.

Сто двадцать тысяч Вариного «фонда холодильника»… Где они?

Я начал лихорадочно листать историю транзакций.

Пятница: Букет роз (101 штука) — 15 000. Ужин в «Облаках» — 22 000.

Суббота: Подарок Леоноре (какие-то дурацкие туфли, о которых она «мечтала») — 35 000. Завтраки, обеды, вино — еще 12 000.

Воскресенье: Шопинг (я купил себе ремень и туфли, чтобы не выглядеть нищим рядом с ней) — 20 000.

Понедельник-вторник: Мелочи, парковка, бензин, рестораны…

Деньги, которые Варя собирала по крупицам, экономя на колготках и масле, разлетелись за пять дней как сухая листва на ветру. Сто двадцать тысяч, которые казались мне «подушкой безопасности», превратились в ничто.

— Твою мать… — я ударил рулем. — Варя, ну почему ты так мало накопила?! Чем ты вообще занималась все эти годы? Могла бы и больше откладывать, если бы не твои бесконечные занавески и притирки!

Я чувствовал ярость. Не на себя — на неё. Это она виновата, что я сейчас на грани финансового краха. Если бы у неё было накоплено хотя бы полмиллиона, я бы чувствовал себя спокойнее. А теперь мне нужно было как-то дотянуть до зарплаты, а главное — до официального назначения замом, где оклад будет в три раза выше.

Я приехал на базу. Офис, который раньше казался мне вершиной карьеры, теперь выглядел уныло. Запах древесной стружки, скрипучие полы, вечно недовольные грузчики.

— Станислав Игоревич, там по четвертому складу расхождения, — ко мне подошел Костя, начальник смены. — Вы отчеты за октябрь закрыли? Что-то цифры не бьются.

— Я всё закрыл, Костя. Не лезь под руку, — я прошел в кабинет, захлопнув дверь.

Я сел за стол и открыл сейф. В нем лежали те самые отчеты. Мои «инновации». Я смотрел на ровные столбики цифр, которые нарисовал под диктовку амбиций. Леонора была права — дяде нужны результаты. Но сейчас, глядя на пустеющий счет, я понимал: если ревизия вскроет махинации до того, как меня назначат замом, я не просто вылечу с работы. Я пойду под суд.

Но Леонора обещала… Леонора сказала, что дядя в восторге.

Я работал весь день, пытаясь свести концы с концами, но мысли постоянно возвращались к деньгам. Нужно было что-то придумать. Завтра Варя выпишется, квартира станет «чистой». Может, заставить её продать дачу прямо сейчас? Или взять кредит на её имя, пока мы еще официально в браке? Нет, карта заблокирована, она ничего не подпишет.

Вечером я заехал в кондитерскую за пирожными. Шесть маленьких пирожных в золотистой коробке — четыре тысячи двести рублей. Я платил картой, чувствуя, как баланс тает, словно мороженое в июле.

Я вернулся в «Панораму» в восьмом часу вечера. Леонора уже была дома. Она лежала на диване в гостиной, закинув ноги на спинку, и листала ленту в телефоне. В воздухе стоял густой аромат её духов.

— Принес? — она даже не повернулась.

— Принес, Лео.

Я поставил коробку на стол. Подошел к ней, хотел поцеловать в макушку, но она увернулась.

— Не сейчас, Стас, я устала. Съемка была ужасной, свет выставили как в морге. Иди в душ, от тебя воняет опилками.

Я вздохнул и пошел в ванную. Когда я вышел, Леоноры в гостиной не было — она ушла в душ. Её телефон остался лежать на диване, экраном вверх.

Я не собирался шпионить. Я честный человек. Но экран вспыхнул от уведомления, и я непроизвольно взглянул.

Сообщение в мессенджере. Контакт записан как «Котик-2».

«Кис, долго еще будешь возиться со своим кладовщиком? Соскучился по настоящему драйву. Дядя сказал, ты его скоро сольешь, как только он закроет дыры в отчетах. Приезжай сегодня в „Барвиху“, устроим афтерпати».

У меня внутри всё заледенело. «Кладовщиком»? «Сольешь»? «Закроет дыры»?

Я стоял посреди роскошной гостиной, прижимая к себе банное полотенце, и смотрел на этот сияющий экран. Мир из стекла и бетона, который я считал своим новым домом, вдруг пошел трещинами. Глубокими, черными трещинами, из которых потянуло холодом подвала.

Из ванной доносился шум воды и приглушенное пение Леоноры. Она была счастлива. Она пела. А я… я смотрел на коробку пирожных за четыре тысячи, на свой измятый пиджак в углу и понимал, что сапфиры на её запястье куплены на деньги женщины, которую я сегодня назвал «пылью».

И самое страшное было не то, что меня предали. Самое страшное было то, что мне некуда было возвращаться. В квартире Вари пахло сгоревшей рыбой и ненавистью. Здесь пахло лавандой и ложью.

Я медленно опустился на край дивана, чувствуя, как изжога поднимается к самому горлу, обжигая пищевод.

— Что же я наделал… — прошептал я, глядя на панорамное окно, за которым ночной город сиял миллионами огней. — Что же я наделал.

Но в следующую секунду я сжал кулаки. Нет. Я не проиграю. Я заставлю Варю выписаться. Я заберу эти чертовы шины. Я докажу этому «Котику», что я — лев. Потому что если я сейчас признаю поражение, я действительно превращусь в пыль. А я заслужил эту жизнь. Я её выстрадал за двадцать лет с бакалейщицей.

Я стер уведомление с экрана телефона Леоноры и положил его на место. Лицо моё стало каменным.

Завтра в десять утра. МФЦ. Шоу должно продолжаться. Даже если декорации уже начали гореть с четырех сторон.