от лица Стаса

Связь оборвалась. Я отнял телефон от уха и первым же делом шагнул назад, вглубь комнаты.

Ноябрьский сквозняк, врывавшийся в открытую створку окна, моментально выдул из меня остатки пьяного куража, и я поспешно, до щелчка, повернул пластиковую ручку. Прыгать на промерзший асфальт с четвертого этажа я, разумеется, не собирался. Жизнь, даже такая паршивая, как сейчас, была мне слишком дорога, чтобы размазать её по тротуару из-за долгов какого-то Павла Аркадьевича.

Я обернулся и окинул взглядом нашу спальню. Мою спальню.

Здесь было неправдоподобно чисто. И тепло. После провонявшей луком и кошачьей мочой коммуналки, после сырого подвала, где двое сюсинских амбалов два часа назад доходчиво объясняли мне правила возврата трех миллионов, эта квартира казалась раем. Воздух здесь был густым, пропитанным легким ароматом корицы, ванили и чего-то еще — неуловимо женского, спокойного.

Я нервно хохотнул, потирая ноющие ребра. План был гениальным. Бабы — существа, сотканные из инстинктов и гормонов. Дай им драму, нажми на кнопку «я без тебя умру», и вся их напускная независимость слетит как дешевая штукатурка. Варя всегда была спасательницей. Она вытаскивала меня из простуд, из депрессий, из безденежья. Услышав про подоконник, она наверняка уже мчится сюда в такси, забыв про свои обиды, суды и этого путейца-механика.

Я подошел к прикроватной тумбочке. Там лежал мой реквизит.

Три подмороженные розы с поникшими бутонами, которые я купил у сонной армянки в круглосуточном ларьке у вокзала. И маленькая, потертая бархатная коробочка.

Я щелкнул крышкой. На белом поролоне покоилось тонкое серебряное кольцо с крошечным фианитом. Я выкупил его в ломбарде за восемьсот рублей — последние деньги, которые оставались у меня в кармане после оплаты такси. Настоящее золото, те самые Варины мамины серьги, давно превратились в устрицы и просекко для Леоноры. Но это не имело значения.

В темноте спальни, сквозь слезы паники, Варя не отличит фианит от бриллианта. А серебро сойдет за белое золото. Главное — это жест. Я упаду на колени, протяну ей эту дешевку дрожащими руками и скажу, что отдал последнее, чтобы купить символ нашего нового начала. Скажу, что Муза была дьяволом, оморочившим мой разум, а Варя — святой. Это была самая выгодная инвестиция в моей жизни. Восемьсот рублей в обмен на доступ к её миллионному бизнесу.

Я вышел в прихожую и включил бра над зеркалом.

Из стекла на меня смотрел помятый, заросший щетиной мужик. Губа разбита и запеклась некрасивой коркой, на левой скуле наливался лиловым цветом свежий синяк — сюсинские коллекторы били профессионально, чтобы было больно, но без тяжелых увечий.

Раньше я бы пришел в ужас от такого вида. Я же замначальника, статусный человек! Но сейчас этот грим был мне на руку. Я подцепил ногтем корку на губе, сдирая её. Тонкая струйка крови скользнула по подбородку. Я слегка размазал её тыльной стороной ладони, придавая себе еще более трагичный и измученный вид.

— Я всё осознал, Варечка, — произнес я своему отражению, делая бровки домиком. Голос дрогнул вполне натурально. — Я без тебя никто. Спаси меня. Я у твоих ног.

Получалось безупречно. Оскар плачет по таким кадрам. Я даже сам на секунду поверил в свою беспомощность.

Оставалось около получаса. Чтобы не стоять столбом, я прошел на кухню. Включил свет и замер.

Там, где раньше стояли старые, вечно дребезжащие кастрюли, теперь сияла космическим металлом профессиональная конвекционная печь. Огромная, дорогая. Я подошел к холодильнику — не нашему старому «Бирюсе», а новому, широкому рефрижератору. Внутри стройными рядами стояли упаковки фермерских сливок, килограммовые блоки бельгийского шоколада, контейнеры с ягодами. В углу кухни высилась стопка крафтовых коробок с тиснением «Ландыш и Корица».

Мой мозг, натренированный годами складского учета, мгновенно начал калькуляцию.

Одна такая печь — тысяч сорок. Холодильник — полтинник. Продуктов тысяч на тридцать. Она зарабатывала. Зарабатывала по-настоящему, пока я барахтался в грязи.

Но вместо укола совести я почувствовал прилив жадной, собственнической гордости. А ведь это я её создал! Если бы я не ушел к Леоноре, эта клуша так бы и сидела на кассе, пересчитывая просроченную тушенку. Мой уход дал ей пинок. Значит, я имею полное моральное право на долю в этом успехе.

План действий вырисовывался четкий и кристально ясный. Как только Варя бросится мне на шею и отзовет свои иски, я возьму управление этим «Ландышем» на себя. Бабе нельзя доверять финансы. Я стану её коммерческим директором. Она будет печь — хоть в три смены пусть у духовки стоит, руки у неё крепкие, выдержит. А я буду вести бухгалтерию. Из её выручки я быстро перекрою долг Сюсину — три миллиона для нормального бизнеса не такие уж неподъемные деньги. А потом мы расширимся.

Я усмехнулся, поглаживая холодный металл новой печи. Жизнь налаживалась. Нужно было просто отыграть этот спектакль до конца.

На часах было без десяти четыре. Время.

Я выключил свет на кухне и в коридоре, оставив только тусклый торшер в спальне. Подошел к окну. Взял в одну руку коробочку с кольцом, в другую — розы. Приоткрыл створку. Ледяной воздух обжег разбитую губу.

Я встал рядом с подоконником, готовый в любую секунду закинуть ногу на карниз. Внизу, в свете желтых дворовых фонарей, было пусто.

Я ждал. Я закрыл глаза и в деталях представил, как всё будет. Вот во двор залетает желтая машина такси. Дверь распахивается на ходу. Варя, растрепанная, в каком-нибудь накинутом поверх домашней пижамы пуховике, бежит к подъезду. Она поднимет голову, увидит меня в окне и закричит, срывая голос: «Стасик, нет! Я здесь!».

Я позволю ей вбежать в квартиру. Позволю стащить меня с подоконника на пол. Позволю ей обнимать меня, рыдая, а потом сам упаду на колени, протяну эту бархатную коробочку и произнесу свой отрепетированный монолог. Я был уверен, что знаю её до последней клеточки. Двадцать лет дрессировки не проходят даром.

Вдалеке, на въезде во двор, скользнул свет фар.

Началось.

Я напрягся, подался вперед, закинув одну ногу на холодный пластик подоконника. Ветер рванул полы моей рубашки, но адреналин заглушал холод. Я прищурился, вглядываясь в темноту, ожидая увидеть привычные желтые шашечки такси.

Свет фар становился ярче, выхватывая из мрака обледенелые ветки деревьев и припаркованные машины соседей. Но звук мотора был каким-то неправильным. Это был не легкий шелест бензинового двигателя. Это был тяжелый, низкий, рокочущий бас дизеля.

Машина медленно вползла в освещенный круг под фонарем.

Мое дыхание сбилось, а сердце, секунду назад бившееся в предвкушении триумфа, ухнуло куда-то в желудок. Это была не желтая легковушка.

Это был старый, безупречно вычищенный грузовичок.

Грузовик Артура. Того самого механика. Того самого мужика с фотографии на крыльце.

Машина остановилась ровно напротив подъезда. Двигатель заглох, и во дворе повисла гулкая, тяжелая тишина.

Я вцепился в оконную раму так, что побелели костяшки. «Нет, нет, нет, — застучало в висках. — Она не могла привезти его сюда! Это наша квартира! Наша драма!»

Щелкнула пассажирская дверь. Из кабины вышла Варя.

Я приник к стеклу, ожидая увидеть истерику, слезы, метания. Но она не бежала. На ней не было наспех накинутого пуховика поверх пижамы. Она была одета в теплое, стильное пальто, а её медное каре ничуть не растрепалось. Она стояла на асфальте совершенно спокойно, глядя на наш подъезд так, будто приехала не спасать самоубийцу, а забирать забытый зонтик.

А в следующую секунду открылась водительская дверь.

Он вышел неторопливо. Громадный, широкоплечий, в своей неизменной темной рабочей куртке. Он обошел капот грузовика и встал рядом с Варей. Она даже не вздрогнула от его приближения, только чуть повела плечом, словно его присутствие было для нее самым естественным явлением в мире.

И тут произошло то, от чего у меня заледенела кровь.

Этот Артур, этот чертов путеец, медленно поднял голову. Он не искал меня взглядом, рыская по фасаду. Он точно знал, куда смотреть. Его глаза, даже с высоты четвертого этажа, пронзили меня насквозь. В этом взгляде не было ни капли тревоги, ни грамма паники. Там была абсолютная, тяжелая, мужская уверенность. Уверенность человека, который приехал не спасать, а выносить мусор.

Следом за ним голову подняла и Варя.

Она смотрела на меня, стоящего с занесенной ногой на подоконнике, с зажатыми в кулаке поникшими розами и дешевой коробочкой из ломбарда. Смотрела холодно, отстраненно. Как на дурацкого клоуна, который забыл свой текст и теперь нелепо топчется на сцене.

Мой гениальный спектакль летел в ад. Моя идеальная режиссура разбивалась об этот их совместный, непробиваемый взгляд.

Я вдруг остро, физически осознал, как жалко сейчас выгляжу. Помятый мужик с подбитой физиономией, стоящий на сквозняке с веником в руках и угрожающий прыгнуть из окна. Я понял, что она не бросится меня спасать. Она привезла с собой человека, который сейчас просто поднимется по лестнице, возьмет меня за шкирку и вышвырнет за дверь, даже не вспотев.

Варя сделала шаг к подъезду. Артур пошел следом, прикрывая её спину.

Дверь домофона пискнула, впуская их внутрь.

Я отшатнулся от окна, споткнулся о ножку кровати и едва не упал. Розы вывалились из ослабевших пальцев на пол, рассыпая подмороженные, чернеющие лепестки. Бархатная коробочка с кольцом отлетела под батарею.

Шаги на лестнице. Не бегущие, не паникующие. Размеренные, тяжелые шаги двух людей, которые идут вычищать свою территорию.

Я заметался по спальне, как крыса, загнанная в угол. Взгляд метнулся к двери, потом к окну, потом снова к двери. Мой план рухнул. Мои иллюзии рассыпались. Варя больше не была моей спасательницей. Она стала моим палачом, а этот молчаливый медведь — её топором. И сейчас этот топор снесет мне голову.