от лица Стаса

Стекло и бетон — это красиво только на картинках в журналах по дизайну. В реальности, когда ты просыпаешься в пентхаусе на сороковом этаже, тебя встречает не бодрящий рассвет, а ледяная тишина и чувство, что ты находишься внутри огромного, очень дорогого холодильника.

Я открыл глаза и тут же зажмурился от резкой боли в висках. Вчерашняя вечеринка в «Облаках» давала о себе знать. Мы с Леонорой вернулись под утро, и я до сих пор чувствовал во рту привкус того неоправданно дорогого виски, за который заплатил остатками Вариных накоплений.

— Лео? — позвал я, едва ворочая языком.

Тишина. Только гул вентиляции, работающей где-то в недрах здания.

Я сел на кровати, и шелковая простыня, скользкая и холодная, как кожа рептилии, неприятно мазнула по спине. В спальне царил хаос, который никак не вязался с понятием «элитное жилье». На ковре валялось брошенное Леонорой платье — бесформенная куча блесток и кружева. Рядом — пустой бокал с засохшим осадком мартини.

Я встал, пошатываясь, и побрел в ванную. Взглянул в зеркало и едва не отпрянул. Под глазами — серые тени, лицо какое-то одутловатое, щетина торчит клочьями. Куда делся тот лощеный «лев», который неделю назад уверенно хлопал дверью в «хрущевке»?

Выходя из ванной, я зацепился ногой за гору грязного белья. Леонора не стирала. Она вообще не понимала, как работает стиральная машина, считая её сложным инженерным сооружением, предназначенным исключительно для обслуживающего персонала. А клининг, который она вызывала, стоил столько, что у меня каждый раз дергался глаз, когда я прикладывал карту к терминалу.

В гостиной-кухне обстановка была не лучше. На мраморном острове выстроилась батарея пустых бутылок и коробок из-под доставки еды. Запах… Боже, здесь пахло не домом. Здесь пахло застоявшимся пластиком, перегаром и какими-то экзотическими соусами, от которых у меня уже третий день не проходила изжога.

Я открыл один из кухонных ящиков в поисках чистой чашки. Пусто. Все чашки, заляпанные следами помады и засохшими сливками, кисли в раковине. Вода в ней была мутной и пахла так, что меня едва не вывернуло.

«Варя бы уже всё вымыла», — предательская мысль кольнула мозг, но я тут же её отогнал. Варя. Снова она. Почему я постоянно о ней вспоминаю?

В этот момент дверь спальни открылась, и на пороге появилась Леонора. В коротком шелковом халатике, с растрепанными волосами, она всё еще была ослепительно хороша. Но взгляд… взгляд был капризным и требовательным.

— Стасик, ты чего копошишься? — она сморщила носик. — Почему здесь так пахнет? И где мой латте?

— Кофемашина опять выдает ошибку, Лео. Посуда грязная. Я не могу найти чистую чашку.

— Ну так помой, — она пожала плечами, как будто говорила о чем-то само собой разумеющемся. — Или закажи завтрак из «Кофемании». Я хочу яйца пашот с трюфелем и двойной латте на миндальном.

Я посмотрел на экран телефона. Остаток на карте — семь с половиной тысяч рублей. Пять дней назад там было сто двадцать. Сто двадцать тысяч Вариного «фонда», которые я считал своим стартовым капиталом, испарились, как вода на раскаленной сковороде. Рестораны, туфли для Леоноры, такси, «чаевые» охранникам, чтобы пускали без очереди…

— Лео, может, мы сегодня просто… ну, яичницу пожарим? — робко предложил я. — У нас там пара йогуртов оставалась в холодильнике.

Леонора посмотрела на меня так, будто я предложил ей поесть из мусорного бака.

— Йогурты? Стас, ты издеваешься? У меня через два часа встреча с байерами, мне нужна энергия. И вообще, дядя спрашивал, когда ты закроешь вопрос с этой своей… бакалейщицей. Он сказал, что репутация зама не должна быть подмочена судебными дрязгами из-за какой-то копеечной квартиры.

Я стиснул зубы. Снова «дядя». Снова «репутация».

— Я занимаюсь этим, Лео. Она просто… упрямится. Она уволилась из магазина, теперь ей терять нечего.

— Уволилась? — Леонора хищно улыбнулась. — Сама? Или ей помогли? Дядя говорил, что в «Корзине» у него есть свои люди. Значит, скоро она приползет к тебе за алиментами, и тогда ты подпишешь любые бумаги. А пока — заказывай завтрак. Я голодна.

Я нажал на кнопку приложения, чувствуя, как внутри всё сжимается. Каждая транзакция сейчас была как удар молотком по пальцам. Два завтрака с доставкой — три тысячи сто рублей. Остаток — четыре четыреста. До зарплаты на базе — неделя. А мой статус «перспективного зама» пока существовал только в словах Павла Аркадьевича, который кормил меня обещаниями, пока я «закрывал дыры» в его отчетах.

На работе день прошел паршиво.

Я чувствовал, как за моей спиной шушукаются. В курилке, когда я подошел, мужики резко замолчали. Костя, начальник смены, которого я считал своим приятелем, смотрел на меня с каким-то странным выражением — не то с жалостью, не то с брезгливостью.

— Ну что, Станислав Игоревич? — протянул он, выпуская струю дыма. — Как там жизнь в «Панораме»? Говорят, там даже воздух платный?

— Тебе-то что, Костя? Работай давай, — буркнул я.

— Да я работаю. Просто слышал тут… в бухгалтерии шепчутся. Проверка едет. Большая. Из головного. Говорят, ищут того умельца, который так красиво отчеты по складу рисовал. Павел Аркадьевич, говорят, очень расстроен «ошибками» своего будущего зама.

Холодный пот прошиб меня до самых костей.

— Ошибками? Да он сам…

Я осекся. Нельзя. Нельзя говорить, что эти «инновации» были одобрены Леонорой.

— Ты это, Стас, — Костя похлопал меня по плечу. — Не зарывайся. Племянница — она сегодня одна, завтра другая. А подпись в ведомостях — твоя.

Я ушел в кабинет, закрыл дверь и прижался лбом к холодному стеклу. Внутри всё горело. Изжога. Чертова изжога, которая не давала мне покоя с самого утра.

«Стас любит котлеты из щуки, удачи с костями, Лео».

Слова Вари всплыли в памяти так четко, будто она стояла сейчас у меня за спиной. Я вспомнил вкус этих котлет. Нежные, сочные, с легким ароматом чеснока и свежего укропа. Варя часами выбирала кости из филе, перемалывая его трижды, чтобы ни одна мелкая иголочка не попала мне в горло. Она берегла меня. Она знала каждое мое слабое место, каждую болячку.

А Леонора? Леонора знала только, какой бренд шампанского я предпочитаю и сколько денег осталось на моей карте.

Я чувствовал себя приживалой. В этой глянцевой квартире, на этой работе, где меня держали только ради прихоти племянницы босса. Я был временной деталью, которую скоро «сольют», как только она выполнит свою функцию.

«Котик-2». Это сообщение всё еще стояло у меня перед глазами.

Вечером я ехал домой, вцепившись в руль так, что костяшки пальцев побелели. Ноябрьский дождь хлестал по лобовому стеклу, а я думал о том, что завтра мне снова придется врать. Врать Леоноре, что у меня всё под контролем. Врать дяде, что отчеты в порядке.

Я заехал в магазин, купил пачку сухарей и бутылку воды — на большее я не решился тратить остатки денег. Сел в машине, грызя сухари и глядя на темные окна жилых домов. В некоторых окнах горел мягкий, желтый свет. Там, наверное, ужинали. Там пахло нормальной едой, а не пластиковыми контейнерами.

Рука сама потянулась к телефону. Я не хотел этого делать. Я обещал себе, что никогда не буду за ней следить. Но пальцы сами открыли соцсеть.

Я ввел «Варвара Зимина» в поиске.

Первое, что я увидел — новую аватарку.

Я замер. Дыхание перехватило.

С экрана на меня смотрела женщина, которую я не знал. У неё были яркие, медно-рыжие волосы, уложенные в дерзкое, стильное каре. Её кожа сияла, а на губах была помада такого глубокого, красивого цвета, что я невольно залюбовался. Но главное — глаза. В них больше не было той вечной, привычной мне тоски и готовности извиниться за сам факт своего существования. В них горел огонь. Холодный, уверенный и очень опасный.

Она выглядела… потрясающе. Она выглядела лучше, чем в день нашей свадьбы. Лучше, чем когда мы только познакомились. Она выглядела как женщина, которая наконец-то сбросила с себя тяжелый, грязный кокон и расправила крылья.

Я пролистал ниже. Свежий пост.

На фото — тот самый торт. «Зимняя вишня». Шоколад, сливки, алая вишня — он выглядел как ювелирное изделие.

«Принимаю заказы. Моя новая жизнь пахнет вишней и свободой», — гласила подпись.

А ниже — комментарий, от которого у меня потемнело в глазах.

Глеб Борисович, владелец «Старого Города»: «Варвара, ваш шедевр произвел фурор. Ждем партию в понедельник. Уверен, наше сотрудничество будет долгим».

Я смотрел на эту запись и чувствовал, как внутри меня что-то с треском рушится. Весь мой план, всё моё превосходство, вся моя уверенность в том, что Варя без меня — это «пыль», рассыпались в прах.

Она не приползла. Она не плакала. Она не просила алиментов. Она просто взяла и стала… кем-то. Мастером. Женщиной, которой восхищаются такие люди, как Глеб Борисович.

Я вспомнил, как называл её торты «хламом». Как запрещал ей печь, считая это тратой денег. А теперь этот «хлам» приносил ей признание и, судя по всему, деньги.

Я взглянул на свои руки. Они дрожали.

В пентхаусе меня ждала Леонора с её бесконечными требованиями и грязной посудой. Ждал «Котик-2» в её телефоне. Ждала проверка на работе.

А здесь, на экране телефона, была Варя. Сияющая, свободная и бесконечно далекая. Она больше не была моей «удобной привычкой». Она была Варварой Зиминой — женщиной, которую я своими собственными руками вытолкнул к успеху, предварительно обобрав до нитки.

Я почувствовал дикую, удушающую ревность. Мне захотелось сорваться с места, приехать к ней, ворваться в квартиру, сорвать с неё эту новую помаду и заставить её снова быть той, прежней Варей. Скучной, домашней, пахнущей хлоркой. Потому что ТАКАЯ Варя была мне не по зубам. ТАКАЯ Варя была выше меня.

— Ты еще приползешь… — прошептал я, глядя на её фото. — Ты еще пожалеешь.

Но голос мой дрожал, и я знал, что лгу самому себе.

Я бросил телефон на сиденье и нажал на газ. Машина на летней резине вильнула на обледенелом асфальте, её едва не занесло на повороте. Я выправил руль, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.

Я ехал в свой «дизайнерский ад», а перед глазами стояло лицо Вари. Медно-рыжее каре, сияющие глаза и запах свободы, который теперь был ей доступен, а мне — заказан. Потому что я променял золото на позолоченную жестянку, и эта жестянка уже начала облезать, обнажая ржавую, неприглядную правду.