— Может, выедем в город? — спросила я, глядя на Дэмьена сверху вниз. За окном стоял серый и холодный вечер. Он лежал, положив голову мне на колени, и я невольно перебирала его волосы пальцами.

— Нет, детка, исключено, — отрезал он, не открывая глаз.

Я выдохнула, чувствуя, как поднимается раздражение. В этом заточении и правда можно свихнуться.

— Слушай, Люциан прекрасно знает, где ты живёшь. Захочет прикончить — явится сюда в любом случае, — сказала я, и Дэмьен, подняв голову, сел рядом и посмотрел на меня с недовольством.

— Помимо него, у меня хватает врагов.

— Найдём самый шумный район, там нам ничего не сделают. Просто выпьем кофе. Ну давай, прошу тебя.

Я сказала это почти умоляюще — мне и правда нужно было выбраться отсюда, хоть на пару часов. Дэмьен потёр лицо ладонями.

— Хорошо. Только от меня ни шагу.

На губах сама собой появилась улыбка — первая искренняя за последние дни. В самом деле, что может случиться в самом людном баре в центре города?

Мы выехали, когда уже стемнело. Чёрный мустанг Дэмьена мчался по длинному шоссе, стиснутому с обеих сторон густыми деревьями, что сливались в сплошную тёмную стену. Фары прорезали туман, высвечивая узкую полосу асфальта, пока мы не въехали в город.

Сиэтл встретил нас мокрыми улицами и тусклым светом фонарей. По обе стороны тянулись здания — старые кирпичные фасады соседствовали со стеклянными башнями, и всё казалось обыденным, если бы не одно: будто кто-то стёр с города краски. Только оттенки серого, чёрного и тёмно-синего, даже неоновые вывески светили приглушённо.

Вдоль дороги мелькали бары, кофейни, тату-салоны. Машина остановилась у небольшого лаунж-бара под названием «Ночной пульс».

Стоило выйти, как в лицо ударил тёплый влажный воздух. Дэмьен обошёл машину и взял меня за руку. Внутри он то и дело оглядывался, изучая каждый угол, каждое лицо. Было людно и шумно: гремела музыка, люди смеялись, танцевали у барной стойки.

В самый раз. Мне хотелось хоть на миг оказаться среди людей, увидеть живые лица, а не тот вечный готический особняк.

Мы сели за дальний столик в углу, откуда просматривался весь зал, и заказали вино. Я сделала глоток и снова поразилась, до чего здесь хорош алкоголь. Пожалуй, единственное, по чему я буду скучать, когда вернусь.

Я наблюдала, как девушки бросают на Дэмьена взгляды, улыбаются, провожают глазами, и от этого губы расползались в улыбке. Знали бы они, что скрывается за этим модельным лицом.

— Ты бывал здесь раньше? — спросила я, когда мимо прошла высокая брюнетка в откровенно коротком красном платье. Она задержалась в паре шагов от нашего столика, улыбнулась Дэмьену и лишь потом медленно, демонстративно двинулась дальше, покачивая бёдрами.

— Уже не помню. Я много где бывал. Раньше обожал всю эту ночную жизнь, — он достал из пачки сигарету и прикурил. — Мы переехали в Сиэтл, когда мне было около десяти. А родился я в Малаге, на юге Испании. И только теперь понимаю, что переезд сюда был чертовски плохой идеей.

— Почему? — я наклонилась ближе через стол.

— Из-за матери. В Малаге ей жилось прекрасно — она там родилась, выросла, там была вся её семья, друзья. А в Америке она оказалась в полной изоляции. Отец днями пропадал на работе, строил свою алмазную империю, а мама осталась одна в чужой стране. Сначала мы снимали пентхаус в центре. Она писала романы, это было делом её жизни, но всё жаловалась, что из-за городского гвалта не может сосредоточиться. Говорила, муза сбежала от этой какофонии. Долго уговаривала отца перебраться подальше от суеты. В итоге мы переехали в фамильный особняк — тот самый, где я живу сейчас. Там и правда было тихо, ни души на километры вокруг. Но тишина и одиночество добили её окончательно. Она впала в глубокую депрессию, почти перестала выходить из дома. А потом… однажды утром я нашёл её в старом пруду в саду. Уже мёртвую.

— Это… это ужасно, Дэмьен. Мне так жаль.

Слова вышли искренними — я слишком хорошо знала, каково это, потерять мать в таком возрасте.

Дэмьен промолчал, снова глубоко затянулся. Дым медленно потянулся вверх, закручиваясь спиралями, и растворился в жёлтом свете лампы над столиком.

— А потом ты остался с отцом? — осторожно спросила я.

— Да, но ненадолго. Через три года уехал в Испанию, к бабушке по материнской линии. Прожил там почти до двадцати. За это время отец женился во второй раз, а когда бабушка умерла, мне пришлось вернуться в Штаты. Моему появлению он не обрадовался.

Я нахмурилась.

— Почему?

— Характер, видите ли, не тот. Отец вечно говорил, что я весь в мать: слишком эмоциональный, взрывной. Мы с ним не ладили, цапались из-за пустяков. В итоге он просто откупался — давал кредитку и оставлял в покое. А мне в том возрасте большего и не надо было, — с горькой усмешкой сказал он и затушил окурок.

Я молчала, не зная, что ответить человеку, который казался таким живым, — и одновременно оставался лишь персонажем из романа Фионы. Но сейчас его боль выглядела настоящей.

— Знаешь, в двадцать отцовская любовь кажется не такой уж важной. Хватает и того, что карманы полны денег, а вокруг вьётся толпа приятелей. Но вот что странно: как только отец разбился в той авиакатастрофе, из всей компании рядом остался один Тео.