Захаров позвонил в понедельник, рано утром десятого утра, когда Марина стояла у кухонной плиты и мыла кружку.

Номер незнакомый. Она ответила автоматически — привычка, ещё из той жизни, когда звонки по незнакомым номерам могли быть поставщиками, клиентами, кем угодно из Игорева круга.

— Марина Андреевна, — сказал голос. — Добрый день. Меня зовут Захаров Дмитрий Олегович. Мы не знакомы, но у нас есть общие интересы.

Она сразу узнала семью. Не потому, что он много знал — потому что Громов думал. Захаров. Игорь называл при вас эту фамилию? И она проверила, что когда-то — давно, краем. Голос Игоря тогда был уважительным и чуть осторожным.

Теперь этот голос говорил с ней напрямую.

Марина выключила воду. Поставила чашку на край кухонной плиты.

— Слушаю, — сказала она ровно.

Голос у Захаровой был приятным — глубоким, хорошо поставленным, из тех, что звучали убедительно по телефону и ещё более громко в переговорных комнатах. Человек, который умеет говорить, и знает об этом.

— Я понимаю, что вы сейчас в фундаментальной ситуации, — сказал он. — Следствие, неопределённость, это всё тяжело. Хотел бы встретиться — просто поговорить. Обсудить как мы можем помочь другу другу.

Помочь другу другу. Марина смотрела в окно на серый двор и думала, что эта фраза — одна из тех, которые, когда говорят, хотят сказать совсем другое.

— Чем именно вы можете мне помочь? — спросила она.

Пауза. Короткая, почти неуловимая, но она ее почувствовала.

— Лично вам — очень много, — сказал он. — Это долгий разговор. Лучше за кофе, а не по телефону.

— Я предпочитаю сначала понять о чём разговор.

Ещё одна пауза. Чуть длиннее.

— Марина Андреевна, — сказал он, — и в голосе появилось что-то другое, едва заметное. Не угроза. Более вероятное напоминание о том, что угроза существует. — Вы сейчас находитесь в положении, когда у вас не так много союзников. Я мог бы стать одним из них.

Марина молчала секунду.

Она думала о том, как звучит эта фраза. Не так много союзников. Это было сказано правильно — без прямого давления, без слов, которыми можно было бы проследить за наблюдателем и сказать он угрожал. Просто наблюдение. Просто факт.

Аккуратный человек.

— Я подумаю, — сказала она.

— Конечно, — тут же ответил он с той же приятной ровностью. — Мой номер у вас определился. Позвоните, когда будете готовы.

Он повесил трубку.

Марина стояла у столика ещё несколько минут.

Кружка так и стояла на краю — ненужная, забытая. За окном дворник медленно мёл тротуар, скрёб лопатой по мёрзлому асфальту. Равномерный, тупой звук.

Она думала разобраться в том, что чувствовала. Страх — был, но не острый, скорее холодный и фоновый, как сквозняк из щели в раме. Злость — тоже была. Не на Захарова даже, ни на что-то другое — на ту жизнь, которая привела вас к этой кухне, к этому звонку, к этому у вас не так много союзников.

Пятнадцать лет она жила в мире Игорева и думала, что у нее есть опора. Выяснилось, что опора была его — и ушла вместе с ним. Теперь люди из этого мира звонили ей по утрам и говорили о союзниках.

Она взяла чашку и положила в сушилку. Пошла к стеллажу.

Антуриум стоял на своем месте. Мамина герань рядом — три бутона стали оригинальными, один уже почти раскрылся, тёмно-красный, будущий.

Марина смотрела на него и думала, что нужно позвонить Светлане Юрьевне.

Адвокат ответил после второго гудка.

Марина рассказала коротко — имя, фраза о союзниках, предложение встречи. Светлана Юрьевна слушала молча. Когда Марина закончила — пауза была долгой, рабочей, на которую человек смотрит, а не просто собирает данные.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Что вы ответили?

— Что подумаю.

— Неправильно. — Пауза. — Марина Андреевна, встречаться с ним не нужно. Ни под каким предлогом.

— Я понимаю.

— Этот звонок я передам Громову. Сегодня же. — Голос у Светланы Юрьевны был ровным, но что-то в нем стало плотнее — как бывает, когда спокойный человек встречает что-то, что его не удивляет, но раздражает. — Захаров — это отдельная история. Серьёзная.

— Насколько серьёзная?

Небольшая пауза.

— Достаточно, — сказала Светлана Юрьевна. — Не думай об этом. Думайте о своих делах. Я займусь.

Марина знала, что не стоит думать — это не совет профессиональной инструкции, и подойти к ней полностью у нее не получится. Но она сказала хорошо — и это тоже было правдой. Хорошо, что есть кто-то, кто скажет, что я займусь, и это не будет пустыми словами.

Они попрощались.

Остаток утра она провела за делом — проверила сообщения в группе, упаковала две черенки для сообщений, сфотографировала молодой лист на монстре, который раскрылся этой ночью.

Лист был одеялом, нежно-зелёным, с влажным блеском. Она сфотографировала его в боковом свете — так, чтобы были значительные прожилки, факт, эта особая свежесть, которая бывает только у самых молодых листьев, еще не успевших затвердеть и потомнеть.

Написала под фото короткое сообщение: Сегодня утром. Монстера выдала новый лист — в такое хмурое утро это почти как подарок.

Опубликовали.

Вчера смотрела фотографию сама. Думала, что зеленью, этим способом оживляю зелёным, можно немного выровнять в любое утро. Даже такое.

Громов перезвонил в три часа дня.

Не Светлана Юрьевна — он сам. Марина увидела незнакомый номер, но уже другой, чем утро, и почему-то поняла, кто это раньше, чем услышала голос.

— Марина Андреевна. — Голос привычный — ровный, без лишнего. — Светлана Юрьевна передала про звонок. Можете рассказать подробнее?

— Да, — сказала Марина. — Одну секунду.

Она перешла из комнаты на кухню — не потому, что там тише, просто за кухонным столом она всегда думала лучше. Она разработала разговор с Захаровым — точно, порядку, стараясь передавать не только слова, но и интонацию. Громов слушал, не перебивая.

— Именно он сказал, что у вас не так много союзников? — переспросил он, когда она закончилась.

— Именно.

— Нет у нас есть что предложить, я не могу помочь с бедой — именно про союзников.

— Да. Я поэтому и запомнила — формулировка была точной.

Небольшое молчание. Марина слышала, как он что-то пишет — тот же короткий звук ручки на бумаге, который она запомнила ещё с первого опроса.

— Хорошо, что не встретились, — сказал он.

— Я так и понял, что не нужно.

— Да. — Пауза. — Марина Андреевна, если он позвонит снова — не отвечайте. Если вы позвоните из другого номера и вы случайно ответите — скажите, что занят, и перезвоните. Не перезванивайте. Сразу мне.

— Хорошо.

— Запишите номер.

Она записала. Его личный, не служебный — это она поняла сразу, хотя он не уточнял. Служебный она уже знала, он был в протоколе.

— Алексей Викторович, — сказала она.

— Да.

— Это серьёзно? Вот это всё.

Пауза. Недолгая — секунды две — но она думала, что думает, как ответить. Не что сказать, а именно как — сколько сказать, до какого предела.

— Серьёзно, — сказал он. — Но вы не в опасности. Пока вы делаете то, что делаете — разговаривайте только с адвокатом и с нами — все в порядке.

Пока. Это маленькое слово она заметила. Он его не скрывал.

— Понятно, — сказала она.

— Вопросы есть?

— Нет.

— Хорошо. — И потом, после паузы, которая была чуть длиннее для прощания: — Как вы?

Марина смотрела в окно. Двор, голые деревья, серое небо. Обычный ноябрьский день, который теперь стал немного другим.

— Нормально, — сказала она. — Честно — немного не по себе. Но справляюсь.

— Справляетесь, — повторил он. Не как сомнение — как подтверждение. Как отмечал что-то для себя.

— Стараюсь.

Молчание. Тихое, не неловкое.

— Звоните, если что-то изменится, — сказал он. — В любое время.

— Спасибо.

Он попрощался. Она убрала телефон.

Сидела за столом ещё несколько минут — не вставала, просто сидела. За окном стемнело раньше, чем она успела привыкнуть, фонарь во дворе зажёгся, бросил жёлтый круг на мокрый асфальт.

Звоните, если что-то изменится. В любое время.

Это было профессионально. «Это было правильно», — говорит следователь свидетелю, чтобы была на связи. Стандартная инструкция.

Но голос, когда он спросил, как вы — в нем не было ничего стандартного.

Марина встала. Заставила себя стать и заняться делом — все равно, чтобы руки работали. Пошла к стеллажу, в начале второго дня. Трогала землю, проверяла листья, переставила один горшок, который стоял в тени.

У антуриума задержалась.

Она думала: вот оно как устроено. Утром звонит одному человеку и говорит: «У вас нет союзников», чтобы она почувствовала себя одинокой и уязвимой и согласилась на его условия. Вечером звонит другой человек и говорит: звоните в любое время — и она стоит у стеллажа, и думает, что означает этот голос, и эта пауза, и это в любое время.

Разные звонки. Разные люди. Разные намерения.

Она умела различать.

Это и немного пугало — наконец, она начала различать.

Вечером написала пост. Не про звонок конечно — про другое. О том, как ухаживать за геранью зимой, когда она уходит на покой и опирается на нижние листья, и это не болезнь, а просто ее природа — убираться дальше, чтобы дать силы главному.

Написала подробно, спокойно, со своим обычным знанием.

В конце добавлено: Иногда растение само знает, что ему нужно отпустить. Мы только мешаем, когда пытаемся удержать всё сразу.

Опубликовала. Закрыла ноутбук.

За окном в ноябре делал свое темное, тихое дело. В квартире зажгли обычные лампы и фитолампы над стеллажом, розовый яркий свет.

Марина налила чай. Посидела с ним в тишине.

Думала про маму — позвоню завтра. Про черенки — надо упаковать с утра. Про Захарова — не думала, убрала как убирают мусор, который не нужно хранить.

Про голос, который сказал в любое время — этого убрать не получилось. Она и не очень старалась.

Вещи просто живут там, где живут силы, и борются с ними только тратят некоторые и так немного.

Антуриум стоял в темноте — фитолампы уже выключились по таймеру. Молчаливый, тёмный, всё же такой терпеливый.

— Ждём, — сказала ему Марина тихо.

Допила чай. Пошла спать.