Громов позвонил в среду, в половине одиннадцатого утра.

Марина была в середине полива — ходила по стеллажу с лейкой, методично, слева направо, как всегда. Телефон лежал на подоконнике, и она увидела незнакомый номер, но что-то — интуиция, или просто память на голоса — сказало ей кто это, ещё до того как она ответила.

— Марина Андреевна. Громов. — Голос был точно такой же как в кабинете — ровный, без лишнего. — Мне нужно задать вам несколько уточняющих вопросов. Удобно если я подъеду сегодня?

Она держала лейку в руке и смотрела на монстеру.

— Сюда? — спросила она.

— Да. Если не возражаете. Это займёт не больше часа.

Она не возражала. Сказала что да, в два часа удобно, продиктовала адрес. Положила трубку.

Потом стояла секунду и смотрела на лейку в своей руке.

Следователь едет к ней домой. Это нормально. Это рабочий визит. Это совершенно стандартная процедура о которой говорила Светлана Юрьевна — иногда удобнее опросить свидетеля в привычной обстановке. Ничего особенного.

Марина поставила лейку, пошла в ванную и посмотрела на себя в зеркало.

На неё смотрела женщина в старой футболке с землёй на запястьях и волосами собранными кое-как. Совершенно нормальный вид для утра в среду. Совершенно неподходящий для — она остановила эту мысль сразу. Для чего неподходящий? Это рабочий визит следователя. Она свидетель. Ей не нужно выглядеть никак кроме как нормально.

Она умылась, переоделась в то что было чистым и приличным, заново собрала волосы. Вернулась к стеллажу и закончила полив.

В час она протёрла подоконники.

В половине второго переставила два горшка которые давно стояли неправильно.

В без десяти два поставила чайник — просто так, потому что руки требовали какого-то занятия.

Он приехал ровно в два.

Марина открыла дверь — и первое что она почувствовала было то, что он другой здесь. Не плохой другой и не хороший, просто — другой. В кабинете он был на своей территории, там всё было его: стол, стул, папка, протокол. Здесь он стоял в её прихожей в тёмной куртке с каплями дождя на плечах и был просто человеком который пришёл с улицы.

Высокий — она не так это чувствовала в кабинете. Занимал больше места.

— Проходите, — сказала Марина.

Он вошёл, снял куртку, повесил на крючок — аккуратно, не спрашивая можно ли. Посмотрел на прихожую. Потом взгляд его остановился на стеллаже который был виден из коридора — длинный, во всю стену, три яруса, сто сорок горшков под розоватым светом фитоламп.

Он смотрел секунды три. Молча.

— Это всё ваше? — спросил он наконец.

— Да.

— Много.

— Некоторые живут у меня уже восемь лет.

Он кивнул — задумчиво, как кивают когда принимают к сведению что-то неожиданное. Потом посмотрел на неё.

— Можно посмотреть?

Марина не ожидала этого вопроса. Следователь который приехал с уточняющими вопросами по делу просит посмотреть на её растения. Она подождала внутри себя раздражения или неловкости — не нашла ни того ни другого. Нашла что-то вроде любопытства.

— Можно, — сказала она.

Он ходил вдоль стеллажа медленно — не торопясь, не делая вид что торопится. Смотрел. Иногда наклонялся ближе к какому-нибудь горшку, иногда просто скользил взглядом. Марина шла рядом и молчала. Ей не хотелось объяснять — она всегда объясняла когда приходили гости, говорила про каждый, рассказывала откуда. Сейчас не хотелось. Хотелось просто посмотреть как он смотрит.

Он остановился у антуриума.

— Этот не цветёт, — сказал он. Не вопрос — наблюдение.

— Два года.

— Почему?

— Не знаю. Делаю всё правильно. Он просто ждёт чего-то своего.

Громов смотрел на антуриум ещё секунду. Потом сказал — тихо, почти про себя:

— Бывает.

Марина смотрела на его профиль. Резкие черты мягче в домашнем свете — или ей казалось. Седина на висках которую она в кабинете не рассматривала. Руки в карманах брюк — спокойные, без лишних движений.

Она подумала что не знает про него ничего. Абсолютно ничего — кроме должности и фамилии и того что он умеет слушать. И зачем-то это ощущение — ничего не знаю — было не отталкивающим. Скорее наоборот.

Стоп, — сказала она себе. Уже второй раз за сегодня.

— Чай? — спросила она.

— Да, — сказал он.

На кухне он сел туда куда она указала — напротив, у окна — и положил папку на стол. Открыл. Достал бланк протокола, ручку. Всё рабочее, всё понятное. Марина поставила кружки, налила кипяток, достала печенье — и только когда поставила на стол подумала что он может быть не ест сладкое. Игорь не ел.

— Печенье? — спросила она.

— Спасибо, — сказал Громов и взял одну штуку.

Марина села. Они смотрели друг на друга через стол — не долго, секунды две — и она заметила что он не торопится начинать. Просто сидел, держал кружку двумя руками, смотрел на неё без спешки. Как человек которому не нужно заполнять тишину.

Она привыкла к другому. Игорь не умел молчать — всегда что-то говорил, всегда держал разговор, это казалось ей энергией и живостью и только потом она поняла что это была тревога. Он не мог останавливаться потому что боялся что будет если остановится.

Этот мог.

— Марина Андреевна, — начал Громов наконец, — я хотел уточнить про Андрея. Вы нашли контакт?

— Нашла, — сказала Марина. Она достала телефон, открыла сообщения — бывший коллега Игоря ответил вчера вечером, дал номер. — Записывайте.

Она продиктовала. Он записал.

— Вы с ним говорили?

— Нет. Только нашла номер.

— Хорошо. Я свяжусь сам. — Пауза. — Ещё один вопрос — про компанию «Капитал Инвест». Игорь когда-нибудь упоминал при вас имя Захаров?

Марина подумала. Захаров. Она перебирала в памяти разговоры — обеды, вечера, те редкие моменты когда Игорь вообще говорил при ней о работе. Захаров.

— Один раз, — сказала она. — Давно. Года три назад наверное. Они ужинали с кем-то, я слышала краем — Игорь говорил по телефону, назвал эту фамилию. Больше не помню контекста.

— Как он говорил — спокойно? Раздражённо?

Марина удивилась вопросу. Потом подумала — он спрашивал не про факт, про интонацию. Про то что не запишешь в протокол, но что говорит иногда больше чем слова.

— Уважительно, — сказала она. — Игорь так говорил с людьми которые были ему нужны. Немного осторожно.

Громов кивнул и записал. Марина наблюдала за этим — как он пишет, как держит ручку, как его лицо не меняется когда он слышит что-то важное. Она подумала что это, наверное, очень удобно — такое лицо. Никто не знает что ты думаешь.

Или неудобно. Зависит с какой стороны.

— Громов Алексей Викторович, — сказала она.

Он поднял взгляд.

— Это я, — сказал он.

— Я знаю. — Она не знала зачем произнесла это вслух. Просто слова вышли сами. — Просто проверяла.

Он смотрел на неё секунду — с тем выражением которое она пока не умела читать. Не удивление, не раздражение. Что-то внимательное.

— Что проверяли? — спросил он тихо.

— Как вы реагируете на неожиданные вещи.

Пауза.

— И?

— Никак, — сказала Марина. — Почти.

Что-то в его лице дрогнуло — едва заметно, на долю секунды. Не улыбка, но что-то рядом. Потом лицо снова стало ровным.

— Это профессиональное, — сказал он.

— Я понимаю.

Они смотрели друг на друга ещё секунду. За окном шёл дождь — тихий, ноябрьский, настойчивый. В кухне было тепло и пахло чаем.

Марина первой опустила взгляд. Взяла кружку. Сделала глоток.

Внутри происходило что-то что она не собиралась называть вслух — даже себе. Особенно себе.

Они проговорили ещё сорок минут.

Он спрашивал про других людей которые бывали в их доме, про деловые ужины на которые она иногда ходила с Игорем, про даты которые она помнила или не помнила. Марина отвечала — точно, коротко, как учила Светлана Юрьевна. Но параллельно с этим разговором шёл другой — внутри, без слов — в котором она замечала совсем другое.

Как он слушает — наклонив голову чуть вперёд, не перебивая, давая ей договорить до конца.

Как он пьёт чай — не торопясь, обхватив кружку ладонью, как человек которому нравится тепло.

Как он один раз посмотрел в окно на дождь — секунды на три, думая о чём-то своём — и в этом взгляде было что-то усталое. Не плохое. Просто живое.

Она поймала себя на этих наблюдениях и почувствовала что-то похожее на лёгкую панику.

Три месяца назад у неё был муж. Два месяца назад она узнала что мужа не было — был удобный партнёр который держал её на нужном расстоянии. Сейчас она сидела на кухне со следователем по её делу и замечала как он держит кружку.

Это было либо очень логично — первый нормальный мужчина рядом за долгое время — либо совершенно безрассудно.

Скорее всего и то и другое.

Когда он закрыл папку и убрал ручку, Марина подумала что сейчас встанет, скажет спасибо, до свидания и всё закончится. Вернётся к обычному.

Он не встал сразу. Сидел, держал пустую кружку, смотрел в окно на дождь.

— У вас всегда так тихо? — спросил он.

Марина не ожидала.

— Всегда, — сказала она. — Я привыкла.

— Хорошая привычка.

— У вас не тихо?

Он чуть качнул головой — не отрицание, скорее ответ без слов.

— Работа шумная, — сказал он.

— Я понимаю.

Пауза. Дождь. Фитолампы гудели едва слышно из комнаты.

— Эти растения, — сказал Громов, — вы давно занимаетесь?

— Лет двенадцать. Сначала просто так. Потом всерьёз.

— Всерьёз — это как?

— Я знаю про каждый что ему нужно. Сколько света, какая земля, когда пересаживать, чего боится. — Она помолчала. — Это как язык. Учишь долго, потом понимаешь без усилий.

Громов смотрел на неё.

— А люди? — спросил он.

— Что — люди?

— Вы их тоже так читаете?

Марина смотрела на него. Вопрос был неожиданным — не протокольным, не рабочим. Просто вопрос. Человека к человеку.

— Пытаюсь, — сказала она наконец. — Хуже получается.

— Почему?

— Растения не притворяются, — сказала она. — Если им плохо — видно. Если хорошо — тоже. Люди умеют по-другому.

Он молчал секунду. Потом сказал — тихо, без интонации, как будто просто констатируя:

— Да. Умеют.

Марина смотрела на него и думала что он говорит сейчас не в общем. Что за этим простым да есть что-то конкретное — своё, личное. Она не спросила. Это было бы лишним. Но она запомнила.

Он встал в четыре.

Надел куртку в прихожей — та же аккуратность что и когда вешал. Взял папку. Обернулся.

— Спасибо за чай, — сказал он.

— Пожалуйста.

Он смотрел на неё секунду — прямо, как всегда, но сейчас без протокола между ними, без стола и бланков. Просто они двое в маленькой прихожей с дождём за окном.

— Марина Андреевна, — сказал он.

— Да.

— Если вспомните ещё что-нибудь про Захарова — сразу звоните. На этот номер.

— Хорошо.

— И... — Он остановился. Как человек который начал фразу и решает стоит ли её заканчивать. — Вы хорошо держитесь. Это непросто — то что происходит.

Марина смотрела на него. Эти слова — простые, необязательные, совершенно не протокольные — что-то сделали с чем-то внутри. Не сломали и не растопили. Просто коснулись.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Он кивнул. Открыл дверь. Вышел.

Она закрыла за ним и несколько секунд просто стояла в прихожей. Слушала как стихают его шаги на лестнице. Слушала дождь.

Потом пошла к стеллажу — привычно, как всегда, потому что стеллаж всегда был тем местом где она умела думать.

Постояла у антуриума.

Вы хорошо держитесь.

Она не спросила его ничего личного. Он не сказал ничего лишнего. Всё было правильно и профессионально и на своих местах.

Но он спросил про людей. И про тишину. И сидел с пустой кружкой у дождливого окна как человек которому не хочется уходить.

Марина потрогала лист антуриума — плотный, тёмный, живой.

Она запрещала себе думать об этом. Запрещала серьёзно, с аргументами — он следователь по её делу, она разводящаяся свидетель, это было бы глупо и неуместно и она давно уже не девочка которая путает внимание с чем-то другим.

Все аргументы были правильными.

Ни один из них почему-то не помогал.

Вечером она написала новый пост — про антуриум. Про то как некоторые растения долго молчат, и это не значит что они умерли или что с ними что-то не так. Иногда они просто набирают силу для чего-то большого. Иногда им нужно чтобы что-то изменилось снаружи — свет, температура, что-то неуловимое в воздухе.

Написала. Прочитала. Опубликовала.

Потом закрыла ноутбук и долго сидела в темноте под тихое гудение фитоламп.

Она думала — честно, без самообмана, как умела когда оставалась совсем одна — о том что происходит. Три месяца назад она была замужней женщиной у которой не было ничего своего. Сейчас у неё было своё — квартира, стеллаж, сто восемьдесят с чем-то подписчиков, первые деньги за черенки. И ощущение что она учится заново быть собой.

Это было хорошо. Это было важно. Это было то чему нужно было уделять всё внимание.

А не думать о том как следователь держит кружку двумя руками.

Марина встала. Прошла к стеллажу последний раз. Проверила землю, поправила лампу, постояла у антуриума.

— Ну, — сказала она ему тихо. — Ждём.

Цветок молчал. Как обычно.

Как будто говорил: я знаю. Я тоже жду.