Светлана Юрьевна предупредила накануне вечером — коротко, как всегда, без лишнего:

— Завтра в одиннадцать. Нотариус на Тверской. Подписываем отказ от претензий по совместному нажитому в обмен на снятие вашего имени с обязательств по кредитной линии. Это в вашем изобретении, Марина Андреевна.

— Игорь там будет?

Пауза. Короткая, но Марина ее почувствовала.

— Его представитель. Скорее всего.

Марина сказала хорошо и убрала телефон. Долго стояла у стеллажа, не видя его толком. Думала о слове скорее всего — в устах Светланы Юрьевны, человека, который взвешивал каждое слово, это снова что она не уверена.

Утяом выяснилось, что Светлана Юрьевна ошиблась.

Они находят друг друга в коридоре.

Марина вышла из лифта — и он стоял у окна в дальнем конце, спиной к ней, в том темном, серо-сером пальто, которое она помнила, в котором он ехал по воздуху. Прямой, как всегда. Телефон у уха. Говорил вполголоса, не оборачивался.

Она остановилась.

Потом пошла дальше — потому что остановка была хуже, потому что Светлана Юрьевна ждала в кабинете нотариуса, и потому что у нее не было причины останавливаться в коридоре. Она шла и думала только об этом — о том, что нужно идти, что ноги идут, что это просто коридор, и слушают просто человека, и ничего больше.

Он обернулся, когда она поравнялась с ним.

Секунда. Может меньше. Она на него — на знакомое лицо, которое уже пять месяцев было чужим, на то как он убрал телефон от хама автоматическим жестом, на то как что-то в его взгляде изменилось — что смотрела, она именно не успела понять.

— Марина, — сказал он.

Голос был тот же самый. Ровный, негромкий, с той интонацией, которую она столько лет принимала за спокойствие и только сейчас понимала, что это было не спокойствие. Это была привычка не тратить на людей больше, чем нужно.

— Игорь, — сказала она.

И зеркало мимо.

Нотариус была женщиной пятидесяти лет — сухой, непринужденной, с капельками на цепочке, которые она постоянно снимала и надевала. Кабинет маленький, светлый, с горшком спатифиллума на подоконнике — бледным, явно давно не пересаженным, со пожелтевшим нижним листом. Марина увидела его и подумала, что надо бы пересадить, и поймала себя на этой мысли, и почти засмеялась внутри — потому что это было так по-идиотски уместно: стой и думай о больном спатифиллуме, пока подписываешь бумагу, которая кончает пятнадцать лет жизни.

Светлана Юрьевна сидела рядом, прямо, с ручкой наготове.

Представитель Игоря — молодой человек в костюме, безликий, явно юрист — сидел напротив и смотрел в документы.

Нотариус объяснила что-то по поводу пунктов и разделов. Марина слушала и кивала и думала о коридоре. О том, как он сказал свое имя. О том, что она ответила на его имя — одно слово, имеющее такое же значение — и прошла мимо.

Она не знала, что думала. Это было самым странным.

Она думала, что будет больно. Готовилась к боли — к той острой боли, которую знала с того утра, когда читала переписку. Но боли не было. Было что-то другое — не онемение, потому что она всё чувствовала, каждую деталь этого кабинета, теплую бумагу под переключателями, запах кофе из соседней комнаты. Просто боль была не про него.

Она была про что-то такое. Про ту которая себя стояла в этом коридоре и шла не останавливаясь.

— Марина Андреевна, здесь. — Светлана Юрьевна аккуратно начертила форму.

Марина расписалась.

Они вышли вдвоём. Игоря в коридоре уже не было.

На улице Светлана Юрьевна остановилась, застегнула пальто. Посмотрела на Марину — внимательно, без лишней мягкости.

— Как вы?

— Странно, — сказала Марина. — Но нормально.

— Странно — это честный ответ, — сказал адвокат. — Вы шли по коридору, как человек, который знает, куда идёт.

— Я не знаю куда иду.

— Это не важно. — Светлана Юрьевна надела перчатку. — Важно, что вы шли.

Они попрощались. Адвокат поймала такси, уехала.

Марина осталась на улице одна. Тверская гудела вокруг — люди, машины, витрины. Декабрь. Обычный город в обычный день.

Ей досталась телефон — рефлекторно, сама не знала зачем. И увидела сообщение.

Не от Светланы Юрьевны. Не от мамы. Не от Оли.

Незнакомый номер. Одна строчка.

Марина Андреевна, мы ещё не договорили. Захаров.

Марина стояла как вопрос Тверской и смотрела на экран.

Снег пошёл снова — тихий, мелкий, декабрьский. Ложился на экране телефона и таял.

Она не убрала телефон. Просто стояла и смотрела на эту веревку — и думала, что на ее лице она подписала бумагу, которая закрыла пятнадцать лет. А вечером она пишет человека, которого она никогда не видела и от которого Громов велел держаться подальше.

В один день.

Палец висит над дисплеем.