1 апреля 1893 года. Варшава

— Ступайте, — произнес Николай Александрович, — я пойду посплю. Что-то скверно себя чувствую. До завтра вы свободны.

Свита чинно поклонилась и позволила цесаревичу уединиться в своих покоях. А сама оживленно расползлась. Время было еще довольно раннее, чем они и хотели воспользоваться.

Цесаревич же выждал до сумерек.

Переоделся в партикулярное платье самого нейтрального вида и, прихватив своего адъютанта, направился на выход. Но не парадный, а для слуг. Не побрезговал. Туда, где его уже ждал извозчик, нанятый адъютантом загодя.

— Трогай, — приказал Ники, и пролетка бодро покатилась по улицам Варшавы…

Письмо Алисе, которое желала мама, он написал. С задержкой в несколько дней. Правильное. Выверенное. Безупречное. Мария Федоровна его даже похвалила. Но до того, буквально через час после скандального разговора, он написал иное послание и передал по доверенным каналам.

Яркое и очень искреннее.

В нем он признавался Алисе в любви, в том, что он от нее не отступиться и что следом должно прийти ужасное письмо, которое его заставили написать. Но его нужно сжечь не читая. А если и читать, то знать — это не он…

Мама казалась довольной.

С ее колокольни все выглядело так, словно сын совсем немного погрустил и успокоился. А вся эта «гессенская блажь» выветрилась из его головы. Он ей вообще стал нравиться. Собранный, серьезный. Начал интересоваться делами армии. Особенно на германской границе. И слова умные говорил. Вроде как за Жоржем повторяя, но на свой лад. Поэтому, когда командующий Варшавский военным округом пригласил его, мама даже не стала переживать. Отпустила с чистым сердцем…

Пролетка быстро домчала до парка и выгрузив пассажиров, осталась их дожидаться. Извозчику дали денег вперед, оплатив и простой, и беспокойство. И пообещали накинуть сверху.

Николай быстрым шагом продвигался по парку, который в отличие от столицы уже в известной степени расцвел. Снег и лед сошли, а все вокруг утопало в молодой зелени.

Алиса стояла у балюстрады. Простое темное платье и шляпка с вуалью. Рядом компаньонка, отступившая при его появлении и начавшая с преувеличенным вниманием изучать уток.

— Я чувствую себя героиней какого-то романа, — нежно улыбнувшись, произнесла Алиса. — Все эти странные письма, телеграммы… эта встреча инкогнито. Милый Ники, что происходит?

Его губы дрогнули.

— Я люблю тебя. Полюбил сразу, как увидел. И с тех пор чувство только окрепло.

— Ники… милый мой Ники. Я тоже тебя люблю. Но зачем вся эта таинственность?

— Ты сожгла второе письмо?

— После того как прочла. И ничего не понимаю. Это мама тебя заставила его написать?

— Я должен сказать. Сейчас. Потому что во второй раз у меня может не хватить духу. Ты должна знать, почему все стало так трудно. Это не политика. Вернее, не только политика. Это… — он задержал дыхание и ненадолго закрыл глаза. — Моя семья полагает, что ты больна. Что ты носишь болезнь в крови. Ту, от которой умер твой дядя Леопольд и твой брат. Малокровие. Они боятся, что наши сыновья могут родиться с этим, а наших дочерей из-за подозрений никто не станет брать замуж. Их пугает одна мысль о том, что наследник русского престола может умереть от царапины.

Он выпалил это и замер, боясь взглянуть на нее.

Она не отвечала.

Было тихо. Если не считать звуков природы и далекого смеха какой-то незнакомой компании.

— Алиса… — тихо произнес Николай, поднимая на нее глаза. — Ты сердишься?

— Нет, — ответила она, но тональность была такая, что сомнений в изрядной злости не возникало. — Твоя семья считает меня больной. И ты тоже?

— Я в это не верю! — быстро и горячо произнес Николай. — Слышишь? Не верю! Ты здорова!

— А если нет?

— Даже если так — это ничего не меняет. Для меня.

Алиса подняла вуаль.

Глаза у нее были сухие и очень серьезные. Минуту она помолчала, после чего спросила:

— И что же нам делать, Ники?

Николай открыл было рот, чтобы сказать свое привычное «нужно подождать». Но осекся, не произнеся ни звука. Потому что перед его глазами вдруг встал Жорж.

Мама с самого его возвращения с Кавказа ставила брата в пример. Часто. Слишком часто. Он, Николай лишь терпел это, кивал и улыбался. Злился. Нередко сильно. Раздражаясь тому, что его старания не находят признания. Но… сейчас задался неожиданным для себя вопросом: что бы сделал Жорж?

Ему казалось, что брат творил все, что хотел.

Чудил на всю империю.

Гонял на этих громыхающих моторных колясках под окнами отца. Стрелял по картам на приемах дяди. Давал интервью, от которых у половины Петербурга делались нервические припадки. Спал с кем попало. Позволяя себе задирать юбки даже чокнутым поэтессам, от которых все вокруг шарахались.

И что же?

А ничего.

Папа ворчал, мама воздыхала, и оба смотрели на него с плохо скрываемой гордостью. Лишь изредка вспыхивая раздражением, когда он вытворял что-то особенно рьяное. Но ему все сходило с рук. Вот буквально — все.

Бисмарк же, как ему тут шепнули, даже назвал Георгия вольтерьянцем старой закалки. И вообще, оценивал высоко.

Почему?

Николай сколько ни думал, ответа не мог найти. Его самого, Жоржа, не спрашивал, тот после возвращения его невероятно бесил. Казалось, что он с ума сошел. Но сейчас цесаревичу в голову внезапно пришел ответ, который объяснял все.

Жорж действовал.

Не спрашивал, не согласовывал, не оправдывался, а действовал, словно тот чертов мушкетер из романа Дюма, который он иногда цитировал. Если бы решил проконсультироваться и посоветоваться, то никто и никогда бы ему не позволил залезть под юбку этой Гиппиус. Отговаривали бы всем миром. Поэтому он просто сделал это с видом «а что такого?»

И так во всем.

А как он забирал себе доходный дом мадам Рукавишниковой? Он, цесаревич, сгорал от стыда. Но не Жорж. Тому вообще, казалось, было плевать. Миша даже помянул поговорку «ссы в глаза — все божья роса». И она была не в бровь, а в глаз.

Ну что же… Значит, и ему пора становиться таким. Если не во всем, то хотя бы в главном деле своей жизни. Каковым он почитал отношения с Алисой.

Где-то на второй минуте гробового молчания Ники произнес:

— Нам надо обвенчаться.

— Что?.. — ахнула Алиса, глаза которой округлились до невероятных размеров.

— Обвенчаться, — повторил Николай тверже. — Не просить. Не ждать. Не выторговывать согласие годами. Ты примешь православие, и мы тихо обвенчаемся. Лучше за границей, когда я буду с каким-нибудь официальным визитом. Священник, двое свидетелей и все. А потом я просто поставлю папу перед фактом, что теперь ты моя жена перед Богом и сделанного не воротишь.

— Ники… — она словно бы задохнулась, но быстро взяла себя в руки. — Это же… безумие! Совершенно невероятный скандал! Твоя матушка…

— Матушку мы переживем, — сказал Николай с неожиданной для него жесткостью. — Она проглатывает как-то все чудачества Жоржа, так что смирится и с нашим венчанием.

— А если нет? Если твой отец не простит? Ты понимаешь, что он может лишить тебя прав?

— Понимаю.

— И что тогда? Как мы будем жить?

— Ответ подсказал Жорж, который шантажировал маму, заявляя, будто бы возьмет одну из своих любовниц и уедет в Новый Свет. Грубо. Пошло. Но, как мне кажется, это рабочее решение. Он их умеет находить. Уедем в Америку. Купим землю. И будем там тихо жить, вдали от всех этих скандалов, дворов и безумных правил.

— Ники, я серьезно!

— И я серьезно! — произнес он порывисто, взяв ее за плечи в порыве эмоций. — Я все просчитал. Деньги у меня есть. Свои. Накопления с содержания, подарки и проценты. Около миллиона рублей. Этого много. Нам хватит на три жизни.

Она посмотрела на него странно.

Минута.

— Ну так что? — спросил ее Николай.

— Ты сумасшедший, — прошептала она. — Господи, Ники, ты точно сошел с ума! Что же с тобой сделалось? Ты же всегда был такой… такой…

— Правильный? — криво усмехнулся он. — Да. Был. И есть. Но не в этой ситуации. За тебя я готов бороться до конца. Готов пойти на все.

— Ты ли это?

— У меня год перед глазами живет наглядное пособие. Жорж. Он совершенно несносен, и кажется, что позорит фамилию дважды в неделю, а порой и трижды. Но он живет, Алиса. Понимаешь? Живет. А я присутствую при собственной жизни. Стою в почетном карауле у самого себя. Да, я никогда не смогу стать таким, как он. Но на один по-настоящему стоящий поступок меня хватит. И пусть он всего один, но в главном. Я мягкий и добрый человек, но я буду за тебя драться. Веришь?

Она молча кивнула.

И по ее щеке поползла одинокая слеза.

— Так что ты ответишь?

— Мне нужно подумать, — сказала она, с трудом справившись с голосом. — Не о том, люблю ли я тебя. Нет. О том, имею ли я право на все это. Видит Бог, я не хочу ломать тебе жизнь.

— Это не так! Ты ее спасешь!

— Ники, милый, дай мне время.

— Сколько?

— Хотя бы несколько месяцев. Заодно и ты остынешь и все взвесишь.

— Я не остыну!

— Подождем до осени, — с нажимом произнесла она…