— Гаврила Ильич! Ты, раз уж один хрен взялся режим нарушать, что скажешь про него? — спросил я Тимофеева.

— Это ж Вовка… Владимир, Войлошниковых сын, батька его, Олег, кум мне. Сами он с Карлука. Окончил в Иркутске военно-фершалскую школу, — разведчик докладывал размеренно, без лишних слов, прерываясь на вдохи. Всё-таки силы после того серьёзного ранения возвращались не так быстро. — Тама отметили его способности, рекомендовали в институт, в Томск. Выучился людей не только рубить да сечь, но и резать. И шить, как ты сам.

Народ подходил ближе, с интересом глядя на необычную ситуацию. А я видел, как зарозовели чуть уши жены. И с какой тревогой переводила глаза за круглыми очками с усатого на Трофимова та иркутская Ольга.

— Два года тому на Карельском перешейке встренулись с ним. Еле узнал парня, здоровый вымахал, да только седой уж, — продолжал Гаврила, умудряясь сочетать неспешную сибирскую обстоятельность и привычку говорить только самое важное. — А та зима-то была не хлеще ли наших. Он меня тогда на себе вынес, Вань… То есть товарищ Николин. С той стороны пушек подвезли, госпиталь полковой в дым вторым залпом пустили по ветру. А Вовка санитарную сумку подхватил, как кровь из ушей идти перестала — и вперёд.

Я смотрел в серые глаза казака-хирурга. Он взгляда не отводил. И только по скулам и вискам было видно, что хвалиться на людях привычки не имел. Но пока, видимо, правду говорили. И этот жест, каким он потёр ухо, скосив глаза на пальцы, словно ожидая увидеть кровь… Я отлично знал такой жест. Я сам так делал.

— Та падла с дерева дырку во мне сделала, в полкулака. Он зашил. Прямо там, в сугробе, под пулями, — Тимофеев зябко повёл плечами.

— Я рядом была. Сама хотела за Гаврей полезть, не пустил Вова, прямо за шкирку с бруствера сдёрнул назад, — неожиданно включилась Оксана. — Я ассистировала. Рука твёрдая, глаз верный. Он хороший хирург, Ваня, очень хороший.

Я молчал. Зная, как трудно оперировать после контузии. В снегу под обстрелом и огнём финских снайперов не пробовал, но, думаю, тоже хорошего мало. Только вот пока было непонятно, зачем его привезли сюда, да ещё и сам Матросов… А ведь тут же где-то ещё наверняка ошивался… инспектировал, то есть, товарищ Браверман…

— Вовка! Вовка, пропащая душа! — ну конечно, как же это можно допустить, чтобы что-то в «четырёхсотом» произошло без личного деятельного участия капитана Козырева!

Тот как раз вышел из коридора, запахивая поплотнее шинель. Под которой поблёскивал на перемотанной ноге спицами ЧКС-41. Один из первых.

— Товарищи милиционеры, капитан госбезопасности Козырев, — весомо представился он, осторожно спускаясь по ступенькам. — А ты, Гавря, иди в тепло уже, нечего потроха-то студить на сквозняке. Лишнюю работу Николину только сделаешь, а ему и так, вон, башки-то не поднять. Товарищи милиционеры, я готов поручиться за товарища военврача третьего ранга Войлошникова! Мы воевали вместе, я знаю его как человека бесстрашного, преданного делу партии!

Казак смотрел на блестящие на ноге капитана обручи с интересом, но, кажется, с сугубо профессиональным.

— И я! — неожиданно звонко воскликнула Шиханова. — Я была при… инциденте, в результате которого товарищ Войлошников попал к вам. Он за меня заступился! Там не так всё было, он защищался!

Казак чуть дёрнул усом, ничем прочим своё отношение к происходившему не проявив. Вероятно, не имел привычки, чтоб за него тоже вступались.

Вот это новости… Мне, в принципе, и слов Оксаны с Гаврилой Ильичом за глаза хватило бы, чтоб начать помогать усатому. А он, выходит, не только врач хороший, но и мужик правильный. Только вот ещё и суток не прошло с того времени, как я обещал Николаю Сергеевичу никуда не встревать. И он, судя по лицу на «капитанском мостике» думал сейчас о том же самом. Это я отметил, когда внимательно посмотрел на Дмитрия Григорьевича. Давая понять, что от второй подряд поддержки старшего товарища не отказался бы. Всё-таки, зам начальника облуправления милиции — не тот случай, когда стоило рисковать. А Завиленский, если я не ошибался в нём, мог помочь без риска.

И не ошибся. Хоть вышло всё не совсем так, как я предполагал.

Военврач первого ранга что-то негромко сказал Покровскому и шагнул к ступеням. Обогнал Козырева, шагавшего медленно, весомо, как экскаватор, который почти добрался до последней ступеньки. И направился к машине.

— Товарищ майор, — начал было он, но тут от ворот раздался голос, которого услышать этим ранним утром я точно не ожидал.

— Дима, друг мой ситный! Говорю же — маленький городок-то у нас, свидимся непременно! Вот и свиделись! — часто, по-стариковски, тараторил, выходя из-за новых, недавно установленных взамен уничтоженных взрывом, ворот, товарищ Дед. И чесаться под коронками сразу перестало. Как отрезало.

— Андрюшка, чёрт ты старый⁈ Ну точно, ты! Сто лет — сто зим! — моментально подхватил неожиданную манеру общения Завиленский, ускоряя шаг.

Старики обнялись в паре шагов от милицейской Эмки. И глаза у всех, кто стоял рядом, были такими же круглыми, как её фары. И очень тихо было кругом, только два дедушки, хлопая друг друга по плечам, несли какую-то сообразную встрече двух старых друзей ахинею про двадцать четвёртый, Бухару, про Харьков тридцать второго. Я потёр шею под воротником шинели, разгоняя кровь. Не помогло.

— Александр Васильевич, отдай мне на поруки казака, а? Я с него подписку стребую, чтоб «по первому требованию явиться», и «об невыезде» тоже, — не убирая руки с плеча Завиленского, обратился к Матросову Березин. И я видел, что глаза его враз стали куда холоднее и твёрже.

— Думаете, Андрей Ильич? — кашлянув, провёл широкой ладонью по бритой голове тот.

— Уверен! — горячо заверил его Дед. Только холодно.

— Ну, раз он такой насквозь положительный, героев спасает, за женчин вступается в поездах… — казалось, милицейский майор искал формулировку, но та никак не находилась.

— Вот именно! — подхватил Березин, не меняя остроты прищура. — А также в связи с тем, что по военному времени каждые золотые руки у нас на счету. И что в госпитале тут полно для них, для рук тех, работы. И что для прохождения обучения товарищ Войлошников был откомандирован через отдел кадров Особого отдела НКВД СССР по Уральскому военному округу.

Тишина на предгоспитальной площадке стала какой-то уж особенно ощутимой, тяжелой такой. Я заметил, как Козырев, как раз отводивший в сторону ногу для следующего шага, повернулся на пятке, выполнив разворот на сто восемьдесят, и направился обратно к ступеням. Кажется, стараясь не спешить, но всё равно двигаясь быстрее, чем шёл к машине. Наверное, поняв, что его помощь точно не потребуется.

— Ну, если в таком разрезе… — выпрямился Матросов, — принимайте на поруки вашего бузотёра. Думаю, предпишут ему исправительно-трудовые работы соответствии с образованием и навыками, здесь, в «четырёхсотом», под командованием товарищей Николина и Покровского.

Он перевёл взгляд с меня на Николая Сергеевича. Мы кивнули совершенно одинаково, потому что взор был тоже тяжёлым, как тишина вокруг. Как крепкая и твёрдая рука трудовой милиции.

— Поехали, Серёжа, дел вагон, — пробурчал Александр Васильевич, кивнув старикам, так и стоявшим рядом. Нам с главврачом кивать не стал. И слава Богу.

День летел пулей. Хотя, скорее очередью из «Максима».

Сперва обход, растянувшийся на два часа, где изучили все, имевшиеся в наличии, чужие ноги в аппаратах ЧКС-41. После — ещё час ответов на вопросы, каждый из которых записывали. Я слышал в группах голоса: «Пиши чётче, нам же всем потом у тебя переписывать!». Ну да, народ взрослый, нашли тех, у кого почерк получше, чтоб потом, вечером, без спешки переписать себе и ещё раз обсудить — мы тоже так делали. И только один важный военврач первого ранга ни к какой группке не примыкал — студенты как-то сразу расходились в разные стороны, стоило ему появиться рядом.

Потом марш-бросок до вокзала, где еле успели до прихода эшелона ознакомиться с работой подъёмников и блоков. Порадовали ненашевские, принеся не то несколько экземпляров, не то на мимеографе-ротаторе размноженные копии с описанием и даже чертежом. Я сперва было удивился, а потом вспомнил, что листовки с одинаковым содержанием большими тиражами стали делать ещё до Революции, поэтому какой-то троюродный дедушка ксерокса или ризографа вполне мог уже и существовать. Но полиграфия и прочие типографии сроду не были в перечне моих интересов. Зато Браверман изучал внимательно, дотошно, и выданный ему листочек после сложил аккуратно вчетверо, убирая во внутренний карман. Явно имел привычку обращения с документами. И умел «давать бумаге отлежаться».

После того, как совершенно обалдевший от такой кучи увиденного на привокзальной площади людей в белых халатах товарищ Панасенко отогнал свой военно-санитарный поезд, а все раненые, кроме семи человек, отправились в «четырёхсотый», мы организованной группой, но уже без такой спешки, направились в школу.

— Семь! Семь человек, Толя! Четыреста ранбольных пришло, для «тяжёлых» там всего сто сорок семь мест, я эти поезда знаю. И из них, из «тяжёлых», всего семь! Меньше пяти процентов! А от общего поступления — вообще меньше двух! — громко шептал кто-то позади, пока я и Слава Коркунов объясняли усатому казаку и державшейся с ним рядом Ольге недавнюю операцию. Там всё было быстро, не было времени на лекции и даже комментарии, но эти двое, как и другие, шагавшие рядом, продолжали задавать очень правильные вопросы. И понимали, что стали свидетелями не какого-то антинаучного «Николиного чуда», про которые уже наслушались, а просто хорошей, профессиональной и успешной работы. И, я видел по горевшим глазам, точно собирались освоить и это. Видел и кислое лицо Акима Михайловича, шагавшего чуть в стороне. Он полдня сновал между сортировкой и операционными, постоянно строча что-то в блокноте, пару раз едва не попав под носилки, которые санитары таскали бегом. Но стоя у столов, моего или соседних, хранил молчание, пусть и с надменным выражением. Мне было не до него.

Потом была лекция про ацидофилин, в строгом соответствии с учебным планом. Читал её тот самый профессор, который не стал кобениться, как сказала Оксана, в отличие от Зарубина. Пожилой учёный, больше учёный, чем врач, иногда увлекался, проводя аналогии или вспоминая случаи из практики. Но в основном было интересно, хоть народ и косился часто на меня. Я сидел на втором ряду, возле Завиленского, и прилежно конспектировал. Об этом с профессором тоже был уговор — не прерывать и не поправлять его во время лекции, но непременно сообщить, если замечу что-то, что можно поправить. Браверман сидел на первом ряду, и лицо имел ещё кислее, чем все молочно-кислые продукты вместе взятые.

— Володь, тебе вещи вернули уже? — спросил я у казака-хирурга, выходя на крыльцо школы имени Пирогова.

Основная масса студентов уже разошлась по домам, несколько групп остались мучать профессора, кто-то сразу пошёл дежурить в «четырёхсотый» — графики были составлены в первый же день, и ни один врач не отказался от работы. Потому что каждый знал — там можно и нужно было проверять свежеполученные навыки на практике. Они пока ассистировали Ильиной, Покровскому и Гранину, но через день-другой вполне могли начать оперировать самостоятельно. О том, как вырастет от этого пропуская способность госпиталя, было страшно даже думать.

А вот усатый и Ольга почему-то стояли на крылечке, будто ждали кого-то.

— Нет, — ответил он и чуть поморщился.

— Чего, там ценное что-то было? Чего с лицом? — насторожился я.

— Ценного там — только шашка, пистолет да бумаги. А с лицом… Не знаю, почему, но вот именно этот вариант имени почему-то никак не принимаю, — он развёл руками чуть виновато. — Вова, Вовка, Вовчик даже, но только не Володя, ёшки-матрёшки.

— Прости, не знал, — улыбнулся я. — Так чего с манатками?

— Манатки пока в органах отдыхают, — улыбнулся и он. — Видать, не к спеху им там всякое хулиганьё обеспечивать, занятые люди. А то и вовсе решили, что сдали казака на казённый кошт госпиталю — и привет. Так что у меня пока, как у латыша…

Он кашлянул и виновато покосился на Ольгу. Та только фыркнула, вероятно, зная поговорку целиком.

— Может, в гости зайдёте? — удивил я, кажется, даже сам себя. — Мы с женой вон там живём. Соседи люди приличные, приставать не станут.

Оля рассмеялась как-то особенно чисто и искренне. Это кем надо быть, чтобы к такой лезть нахально, да ещё в поезде? Нет, Вову я определённо понимал.

— А не стесним? — по тону не было понятно, чего он больше опасался — стеснить или того, что приглашение сейчас отменится, Ольга пойдёт в общежитие, а он… Тоже куда-то пойдёт. Но в другую сторону. А по глазам его было видно, что не хотел.

— Две комнаты у нас. Для двоих вроде как много, но, сказали, меньше семейным не положено.

— А кудряво живут в Тамбове, — присвистнула Шиханова, тоже удивив.

— А то, — согласился я. — Ну чего, по коням?

— А где тут это… Ну, базар там или гастроном по дороге есть? — насторожился казак.

Ну да, я и сам не любитель ходить по гостям с пустыми руками.

— Пошли за мной. Латышей принимают без гостинцев, с одной душой, — хмыкнул я, махнув рукой. И так, втроём, направились к дому.

— Окся, я с гостями! — предупредил я, едва открыв дверь.

У неё, конечно, не было привычки вышивать по дому в неглиже, максимум — в одеяле и у меня на руках, но мало ли.

— Проходите на кухню! Только вас и ждём! — фраза насторожила, но голос был, кажется, весёлым. Это воодушевляло.

Мы стащили сапоги, прошли до санузла, где я кивнул Ольге на умывальник, а Вове на стопку белья. Прачечная, организованная при «четырёхсотом», работала исправно, для персонала бесплатно. Вроде, пустяк, но если вместе с продпайками, яслями и детским садиком, да доступом к некоторым ОРСовским благам — выходил если не рай, то, по мнению местных, что-то очень на него похожее. В обёрточной бумаге была и форма, и исподнее. Вспомнив старое в моём времени кино, я убедил гостя, что всё чистое, стираное, не с покойника, а сидеть за столом с женщинами после нескольких суток поезда и суток в КПЗ, или где там он сегодня ночевал — это так себе решение. В общем, удалось уговорить не пренебрегать ни гостеприимством, ни гигиеной.

— А куда гостя дел? — спросил Завиленский.

Он сидел ближе к окну, на той самой голубой табуретке, которую я вчера двигал с шумом по полу, отвлекая жену от чёрных мыслей. Только вчера она, табуретка, была только одна. А сегодня уже пять. На одной с краешку у двери умостилась Ольга. На другой сидел Дмитрий Григорьевич. На третьей — Андрей Ильич.

Я посмотрел на Оксану, восседавшую на своём колёсном троне. Она только плечами пожала с самым невинным лицом, представления, мол, не имею, с чего это к нам таких красивых дяденек замело.

— Добрый вечер, гости дорогие, — кивнул я, проходя на своё, хозяйское место. Кухонька была не сказать, чтоб просторная, обходя товарища Деда, пришлось приобнять его за плечи.

— Гость в дом — радость в дом, — он похлопал меня по руке как-то вовсе уж по-домашнему. — Это у нас в Средней Азии так говорили, когда я там служил.

— Такие гости — ещё б не радость, — согласился я, усаживаясь.

— И не говори. Обхохочешься, бывает. И уж точно не соскучишься, — пробурчал Березин, но тоже не зло, а как-то для порядку.

Тут подошёл как раз и Вова. И то, что ростом и комплекцией мы были похожи, оказалось очень кстати — запасная форма ему тоже вполне подошла.

Мы сидели за столом, болтая обо всякой ерунде. Никогда бы не подумал, что такое может быть: тайная дочь профессора, сын репрессированного, осуждённый, чекист, врач-хулиган и казачка-хирург за одним столом! Да с шутками, с байками из прошлой, мирной жизни! Не обошлось и без напитков, но в дозах практически гомеопатических. А вот чаю выдули никак не меньше ведра, нахваливая смущённую хозяйку за богатый стол, за добрый приём, за слова ласковые. Хоть из деликатесов-то и было, что брусок сала да кусок сыру. Хлеб, жареная картошка, солёные огурцы — вот и всё застолье, но как же душевно! Наверное, цену этим редким минутам покоя знает только тот, кто был лишён их долгое время. Война учит, и учит очень быстро. Тех, кому повело оказаться учениками, а не наглядным пособием и не строчкой в списке потерь.

Даже до песен дошли. Я, когда маленьким был, никак не мог понять, чего это дед и отец так счастливо выглядят, когда с гостями за столом поют? Потом как-то не было случая. А потом, позже, в каждой из командировок, где выпадала такая возможность, мы пели с ребятами старые родные песни. И Родина появлялась вокруг сама, и ворон вился, и мороз морозил, и степь тянулась широкая. Даже на юге, даже в горах. Это тоже начинаешь понимать с возрастом. Если повезёт.

Окся с Олей как раз вели что-то протяжное, отчаянно красивое и мирное, когда в дверь забарабанили. Я дёрнулся было вскочить, но на плечо с одной стороны легла рука Березина, тяжёлая, как рельс. А правое запястье аж чуть не хрустнуло, когда на нём почти сошлись пальцы Завиленского. При этом в руках у них одинаковые чёрные ТТ появились вовсе из ниоткуда.

Дверь вылетела, треснувшись в фанерный простенок, едва не снеся его. Срезы стволов, как и глаза стариков, сейчас совершенно не старые, одинаково смотрели в дверной проём. Но никто не вбегал и не стрелял.

— Товарищ Березин, это я, Васин! — запалённый голос старшего лейтенанта госбезопасности узнал даже я.

— Ну? — отрывисто бросил Дед.

— Взяли. Летят. Полчаса расчётное. Говорят, плохой совсем, может не дотянуть.

— Радируй Мухину, пусть садятся, где в тот раз! — выпалил Андрей Ильич, вскакивая и выбегая из кухни.