Всемирно известный писатель, классик американской литературы Фенимор Купер (1789-1851) испытал при жизни немало превратностей на своем пути к всеобщему признанию. Лучшие из его романов принимались с большим интересом и американскими читателями, и такими ценителями литературы, как Бальзак, как великий наш критик Белинский. Однако многие литераторы, соотечественники и современники писателя, пытались замолчать его творчество или обрушивались на него зубодробительными критическими статьями. Что же возбуждало эти враждебные чувства? Более всего — тревога Купера за будущее его страны, в которой все более прочно утверждалась «долларовая цивилизация», беспринципность буржуазных политиканов, всеобщая продажность и цинизм. К тому же картины заселения Америки колонистами в знаменитой эпопее о Кожаном Чулке начисто разрушали созданную буржуазными историками легенду об «исключительности американского развития» без присущих Европе тяжких противоречий.
Восемнадцатый век — время, когда колонисты, продвигаясь на Запад, занимали американские свободные земли и когда зарождались основы будущего «образа жизни» страны, — воскрес на страницах куперовских романов; он воплотился в белых и краснокожих героях, в их захватывающих приключениях, в том историческом «воздухе» эпохи, без которого не было бы явственно ощутимого национального своеобразия куперовского творчества и его познавательной силы. Всем этим привлекает нас и «Последний из могикан», книга, с которой мы сейчас расстаемся. Ее заглавие стало крылатым словом в литературном и разговорном языке многих стран, людей, которые сохраняют верность высоким, но уходящим в прошлое идеалам, называют «последними из могикан». В истории жизнь Натти Бампо (с 1765 до 1805 года) —героя пятикнижья о Кожаном Чулке — события «Последнего из могикан» происходят в 1757 году, после приключений Натти, о которых мы узнали из романа «Зверобой». Но «Последний из могикан» написан был на много лет ранее «Зверобоя». Он появился в 1826 году, между романами «Пионеры» и «Прерия», в которых Натти Бампо — это растерянный, печальный, а под конец — умирающий старик. И автору, быть может, захотелось увидеть своего любимого героя Натти и его друга индейца Великого Змея не нелепыми, наивными, порою смешными стариками «Пионеров», а еще полными сил, нужными людям и совершающими ради них героические подвиги. И все же в самом заглавии — «Последний из могикан» — звучит какая-то грустная нота. О трагических судьбах индейских племен художник рассказывает здесь с особо глубоким чувством.
Правда, в своем отношении к войне между французами и англичанами, отвоевывавшими друг у друга американские земли, Купер не слишком объективен. Англичане, так же как индейские племена, которые им удалось низкими способами привлечь на свою сторону, в изображении писателя и более благородны, и менее коварны, чем французы и их индейские союзники. Французский командир Монкальм, галантный внешне, но изощренный и циничный в своих дипломатических хитросплетениях, выглядит безнравственным рядом с командиром англичан честным воякой Мунро. Какими только эпитетами не награждают гуронов Соколиный Глаз и его индейские друзья! А ведь цели войны, которую вели французы и англичане на американских землях, были в одинаковой мере несправедливы и жестоки, а обманутые ими индейцы одинаково гибли в борьбе натравленных друг на друга племен.
В старом вожде, мудром Таменунде, воплощен и высокий пафос ненависти к завоевателям, и подлинный трагизм этой неотвратимой гибели индейского народа.
Соколиный Глаз с грустью взирает на все еще величественного старика. «Вы видите перед собой великого вождя, мудрого могиканина. Когда-то его предки могли преследовать оленя на огромном расстоянии. А что же досталось его потомкам? Когда бог возьмет его к себе, он обретет около шести футов земли и будет спокойно лежать на ней, если только у него не найдется друга, который выроет ему могилу…»
Ни в одном из романов эпопеи мы не найдем написанные с такой страстью и такими живыми красками портреты индейцев, как в «Последнем из могикан». Великий Змей, Ункас, Магуа…
Мы не можем не восхищаться отвагой и благородством Великого Змея, выдержанного и сурового и в то же время такого любящего и нежного в глубине души… Ункас, с его героической жертвенностью, гордой терпеливостью и далеко запрятанными сильными чувствами, становится одним из любимых героев юных читателей. Физическая и духовная красота лучших людей его племени воплощена в нем. Он похож «на драгоценную статую, изваянную резцом древних греков». Наверное, художник хотел, чтобы Ункас вызывал не только восхищение, но и печально-торжественное настроение и у мудрого Таменунда, и у Соколиного Глаза, и у нас, читателей книги. И это ему удается. Ведь Ункас — последний из могикан, последний отпрыск вождей когда-то могущественного племени… Не потому ли гибель Ункаса стала для Таменунда знаком того, что взор Маниту отвращен от племени, уши закрыты, язык не дает ответа… Вместе со старым вождем и Соколиным Глазом, вместе с создателем образа Ункаса мы воспринимаем его гибель как символ судьбы обреченного на вымирание народа, как уход в небытие всех его лучших традиций и устоев. Не поэтому ли травили Купера с особенной злобой американские расисты, повторявшие бесчеловечную поговорку: «Хороший индеец — это мертвый индеец».
А Кора — прекрасная девушка, сильная духом, отважная, верная и нежная в дружбе и в любви? Разве, читая о ней, мы не думаем о благородной человечности художника, далекого от расового высокомерия? Ведь Кора была метиской, а вместе с краснокожим Ункасом они составляют пленительную пару красавцев, людей высоких чувств.
Надо признаться, что гораздо более блеклыми и менее запоминающимися получились у Купера добродетельный Мунро, нежная Алиса, Хейворд, которые по замыслу автора должны были, по-видимому, нести в себе прочное положительное начало: честность в выполнении военного долга, силу отцовских чувств, верность в любви и, наконец, человеческое отношение к индейцам — союзникам. Насколько ярче, сложнее индеец Магуа! Он коварен, жесток, мстителен. Но ведь его ненависть к англичанам, изощренная месть, которую он изобрел для Мунро, вызваны оскорбленным чувством чести Магуа. Его злоба и жестокость отталкивающи. Однако художник не захотел написать плоский, одноцветный портрет дикаря: Магуа горд, храбр, необычайно темпераментен; месть становится его великой страстью и освещает весь его облик зловеще-мрачным светом. Ожесточенность Магуа вырастает не просто из его злобной души. Когда-то могущественный вождь «красных приозерных гуронов», он был изгнан своим племенем, потому что «белые люди ворвались в его леса, научили его пить огненную воду, и он сделался бездельником». И к тому же гордый Магуа никогда не забудет оскорбления, нанесенного ему Мунро, который при бледнолицых воинах велел связать его, «и его били точно собаку».
Так, судьба Магуа, жестокого мстителя, виновного в гибели последнего из могикан и прекрасной Коры, становится тоже неотрывной от трагедии его народа.
Если бы мы читали пенталогию о Натти Бампо в том порядке, в каком выходили его части, мы бы, наверное, с чувством душевного облегчения после «Пионеров» прочитали «Последнего из могикан». Это может на первый взгляд показаться странным. Ведь многие страницы книги овеяны грустью, чувством щемящей жалости к так рано погибшим Ункасу и Коре. Но после того как в первом романе «Пионеры» наш любимый герой одинокий старик Натти и его верный друг дряхлый Великий Змей оставили читателя в полных горечи раздумьях, мы с радостью встречаемся с Соколиным Глазом в только что прочитанном романе: Натти здесь в расцвете сил. Все то, что могла дать ему близость к природе и к жизни индейских племен, увлекает и радует читателя. Краски, запахи, шорох лесов наполнены для него особым значением. Следопыт по призванию, он с поразительной наблюдательностью ощущает опасность, которая кроется за лесными звуками, всплесками воды рек и озер, ему ясны замыслы врагов, он как будто слит с тайнами природы. И этот простой, предельно скромный охотник кажется нам иной раз величественным человеком чистой души, не испорченной злом собственнического мира. Ведь все его поступки до конца бескорыстны: он подвергает себя смертельной опасности для спасения Алисы, Коры, Ункаса, не желая слушать о награде, которую ему обещает Хейворд. Натти безграмотен и на первый взгляд примитивен, но, оказывается, он щедр душевно; беспощадный в решающих поединках с врагами, он деликатен, чувствителен и мягок с друзьями. Его украшает и уважение к законам и обычаям индейцев: ему чужд бесчеловечный расизм, так ожесточающий «бледнолицых». Даже о мингах Соколиный Глаз говорит: «Ну, что касается меня, то я люблю справедливость и поэтому не скажу, чтобы я ненавидел мингов…» Ему близки тревоги и горести индейских друзей, и вместе с ними он называет Ункаса «гордостью» делаваров. Когда юный могиканин попадает в плен к гуронам, Натти идет навстречу возможным мукам и гибели, чтобы спасти своего молодого друга — «иначе верность исчезнет на земле…».
А в драматическом эпизоде, когда Магуа уводит Кору, чтобы мести ради сделать ее своей женой, колеблется ли хоть минуту одинокий Соколиный Глаз, готовый стать пленником Магуа вместо Коры? Ведь ее унижение, а может быть, и гибель станут тяжелым горем для ее близких. Скромный героизм Натти и то, что подвиги, совершаемые им, кажутся ему самому ничем не примечательными и обыденными поступками, делают весь облик следопыта воплощением чистой естественности: любимый герой Купера противостоит по воле автора фальшивой цивилизации расчета и корысти — цивилизации, преимущества которой писатель порою подвергал глубоким сомнениям.
Рядом с Магуа, человеком незаурядным, не уступающим Натти в отваге, он, скромный разведчик, кажется нам порою фигурой полной своеобразного пафоса. «Да, гурон! — обращается к Магуа Соколиный Глаз. — Я мог бы теперь убить тебя, и никакая земная сила не предотвратила бы этого! Парящий в воздухе сокол не более уверен в своей победе над горлицей, чем я в том, что мог бы сейчас пробить тебе сердце пулей! И почему бы мне не сделать этого? Почему? Только потому, что этим я мог бы навлечь беду на голову нежных, невинных созданий!» И писатель, желая усилить это впечатление особой величественности Натти, добавляет: «Разгоревшееся лицо разведчика, гневный взгляд, выпрямившаяся во весь рост фигура, — все вызывало чувство благоговейного страха у всех слушавших его». В этом сопоставлении Магуа и Натти — глубокий смысл. Рядом с Натти в какой-то мере меркнет внешняя красочность индейского воина, цветистость и патетическая символика его речи, гордость и храбрость, потому что «подвиги» индейца вдохновлены коварной мстительной злобой. Магуа еще в большей степени «дитя природы», чем Натти, и он еще гораздо дальше, чем Натти, от цивилизации, со всеми ее благами и пороками. Но Купер — художник, далекий от прямолинейности и схематизма, он гуманист, и потому высокие человеческие, моральные качества его героя возвышают его над бесчеловечным Магуа, пусть таким же жителем лесов, как и Соколиный Глаз.
В «Последнем из могикан» индейский народ, его жизнь и борьба занимают еще большее место, чем в других романах о Кожаном Чулке.
Купер с волнением и тревогой писал о нераздельной власти доллара, пришедшей на смену патриархальной жизни индейских племен на вольных американских просторах.
Наверное, поэтому такими яркими красками нарисованы картины девственной природы — лесов, еще не вырубленных топором колонистов, чистых рек и прозрачных озер. И в этих же чувствах и мыслях художника — источник той романтической приподнятости, с которой описаны полные особой, иной раз мрачной поэзии обряды и мирных племен, и племен, «вступивших на тропу войны». Какие зловещие краски находит художник для полных динамики военных картин и какие изощренные сравнения и символические образы украшают речь индейцев! Полны поэтических образов песнопения девушек, оплакивающих Ункаса и Кору: Ункас был «барсом своего племени», его «мокасины не оставляли следа на росе», прыжок его походил на прыжок молодого оленя; глаза были ярче звезд в темную ночь; голос во время битвы «могуч, как гром Маниту»…
Мы испытали, читая роман, не покидавшую нас ни на минуту увлеченность смертельно опасными приключениями, придуманными с изощренной изобретательностью и фантазией. Мастерство Купера бесспорно достигло в «Последнем из могикан» своей полной зрелости
Мог ли Купер отрицать историческую обусловленность разрушения патриархального уклада когда-то единственных хозяев американских земель? Конечно же, не мог. Он прекрасно понимал, что колонисты закладывали основы высокоразвитого промышленного государства, и законы исторического развития делали этот процесс неизбежным. Но писатель в своей эпопее, и особенно в «Последнем из могикан», осуждал ту бесчеловечность и жестокость, с которой физически уничтожался целый народ; он осуждал презрение к вековым его традициям, идущее от расового высокомерия завоевателей, воспринимающих индейцев только как жестоких дикарей. Купер считал, что продвижение на Запад могло быть менее кровопролитным, если бы колонисты искали путей договоренности и дружбы, примером которой он сделал отношения Соколиного Глаза с Ункасом и Великим Змеем — верным спутником его длинной жизни.
Будем ли мы осуждать писателя за то, что он романтически приподнял своих индейских героев, расцветил их столь пышными красками, опоэтизировал весь их быт, иными словами, идеализировал их? Нет! Мы восхищаемся талантом писателя и глубоко уважаем человечность и смелость, с которой он нарисовал далекие от идиллии картины освоения американских земель.
Натти Бампо пройдет еще большой путь к своему печальному концу. Читатель будет встречаться с ним в других книгах эпопеи и никогда не разочаруется в этом скромном и благородном герое.
Горький справедливо поставил его в ряды «тех истинных друзей человечества, чьи страдания и подвиги так богато украшают нашу жизнь».
Н. Эйшискина
