Семён ворочался, всё никак не мог уснуть, пока Ульяне не надоело и та не шикнула на Семёна:
— Сёмк, вообще ты должен сейчас сопеть носом в угол, а ты дыру в матрасе протираешь. С тобой всё в порядке?
— Не спится, Рыжик. Пойду подышу.
— А который час, Сём?
Семён посветил фонариком на циферблат будильника.
— Час Быка. Два часа ночи.
Ночь была в самой глухой своей фазе: спали даже самые отъявленные нарушители режима.
Алисе опять снился сон про шары. И она там, во сне, почти решилась шагнуть на ближайший.
Лене снилась женщина, тянущая к ней руки. Глядящая ей в глаза — кто первый сдастся и отведёт взгляд. И близкие, держащие свои руки у Лены на плечах.
Мику снилась музыка и почему-то незнакомый автобус, в котором она и какой-то мальчик едут в пионерский лагерь. На улице зима, а они едут в пионерский лагерь. Мальчик дремлет у неё на плече, а Мику хочет повернуть голову, чтобы посмотреть на него, и понимает, что этого нельзя делать, что тогда случится что-то непоправимое.
Шурику опять снились сны Александра — опять он видел во сне живых Яну и Яну.
Ближайший дежурный фонарь освещал хозяйственные ворота, да вход в столовую был ярко освещён своими фонарями. Луна, выросшая в три четверти, висела где-то за лесом, но света звёзд хватало для глаз. Семён и Ульяна, укрывшись одной курткой на двоих, сидели на крыльце спортзала и смотрели поверх главной аллеи на пустой пляж и слабо мерцающую реку за ним. Кто-то мелкий шуршал в траве, неясные тени летучих мышей проносились над головами. Свежий воздух прогнал последние остатки сна.
— Сём, помнишь, в наш первый цикл, когда мы ходили за Алисой в бомбоубежище? Ты ещё спросил о звёздах, что-то вроде: «Интересно, здесь те же звёзды, что и дома?»
— Помню.
— Вот и я себе сейчас этот вопрос задаю. Знаешь, я думаю, что звёзды для всех общие. И если мы отсюда сможем улететь к ним, то, вернувшись назад, окажемся где угодно. Здесь, в соседнем узле, в… в материнском мире. Я название придумала, а то мы всё «снаружи» да «снаружи».
— В мирах, Рыжик. Я так подозреваю, что материнский мир не один. Тот Пионер, который приходил ко мне, и Семён, который сюда приедет через два дня, которого всё ждёт Лена, — они ведь из разных миров. И сама Лена — она тоже у меня под подозрением, что она из нашего мира. А раз Лена, то и Алиса, раз у них общие воспоминания из детства. Я не могу ничего доказать, но подозреваю, что они, их оригиналы, пришли сюда из других миров.
Семён замолчал, не желая продолжать, вспомнив ещё мельком оброненные бабулей слова о том, что, когда удалось пробиться сюда, оказалось, что здесь уже бывали люди: «Попадёшь в двести первый узел — увидишь там развалины домов. Десяток старых срубов, примерно там, где домик твоих рыжих подружек. Кто и когда там жил, мы не знаем. На всякий случай просто не стали тот узел заселять — так он и стоит пустой».
Громко хрустнула ветка за кустами на противоположной стороне главной аллеи. Через минуту в просвете мелькнуло что-то металлическое.
— А вот и Яна, — шепнул Семён и, махнув рукой, позвал кошкоробота.
А Шурику действительно снова снился сон Александра. Опять ему снились обе Яны, стоящие на остановке. И опять старшая Яна ругала его во сне:
— Ты снова пришёл сюда. Неужели ты не понимаешь, что только разрушаешь себя самого? Что ты просто отдаёшь кусочек себя каждый раз, когда приходишь? Что мы даже не фантомы? Ты же знаешь, чем всё кончается.
«А может, я и хочу, чтобы всё так и кончилось», — думает во сне Шурик. Нет, не Шурик, а тот человек, чей сон он видит. Всё уже много раз повторялось, в том числе и этот сон, и этот человек снова молча смотрит на Яну. Кирпичная остановка, бетонный забор с одной стороны улицы и глинобитная стена, которую офицеры с полигона называют «дувал», — с другой; пыльные пирамидальные тополя, растущие в два ряда между проезжей частью и забором; железные ворота в заборе, сейчас приоткрытые, — это всё воспринимается попутно. Главное сейчас — не отрываясь смотреть по очереди на одну и вторую Яну.
— А я не хочу, слышишь! Я слишком тебя любила, чтобы позволить тебе исчезнуть! — словно прочитав мысли, продолжает Яна-старшая.
А Яна-младшая — та просто прижимается к Шурику и обещает, что позвонит сразу же, как только они окажутся у бабушки.
— Я телефон в трёх местах записала и ещё выучила, вот!
Нарастающий шум мотора, который мешал разговору в течение всего сна, становится уже совершенно невыносимым, и вот из-за угла, осторожно высунув сперва свою щучью морду, выворачивает БТР, и следом за ним — совершенно бесшумный в сравнении с БТР «Икарус». С брони спрыгивает незнакомый майор, отдаёт честь:
— Всё готово? Хорошо. — Поворачивается к женщинам. — Садитесь, пожалуйста, в автобус.
А потом, когда женщины в сопровождении бойца, помогающего с чемоданами, уходят к «Икарусу», добавляет:
— Экстремисты захватили и разграбили полигон и движутся на город. Получен приказ эвакуировать весь гражданский персонал. Автобус не успеет обернуться, поэтому через час за вами подойдёт «Урал», будьте дома. Вот, распишитесь здесь.
Шурик расписывается в разграфлённом листе: «С приказом об эвакуации ознакомлен. Дата. Подпись. Фамилия». Майор ещё раз отдаёт честь, забирается на броню, БТР выпускает в небо облако чёрного дыма, взрёвывает мотором, и маленький конвой уезжает. Яна-младшая машет рукой из окна автобуса, Шурик, преодолевая чудовищную слабость, пытается поднять руку, чтобы помахать в ответ, и от этого усилия просыпается.
Проснувшись, некоторое время Шурик просто лежал; кажется, что слабость, не давшая ему помахать рукой во сне, проснулась вместе с ним. На соседней кровати сопел Сыроежкин. «Вот кому кошмары, наверное, никогда не снятся». Луна наконец сумела подняться выше деревьев и светила прямо в окно, так что можно было разобрать даже надпись на спортивной сумке Сыроежкина, закинутой тем на шкаф.
«Что же происходит? Что пытается донести до меня подсознание? Почему от имени „Яна“ у меня начинает болеть в груди? Нет, не зря мы отложили робота и занялись человеческим мозгом. Завтра настраиваем схему и излучатели, послезавтра проводим эксперимент, и в воскресенье обрабатываем результаты».
Надо бы было записать только что увиденный сон — он явно был необычным, но не было сил даже пошевелить рукой. «Может быть, я ещё сплю? И мне только снится, что я проснулся?» — подумал Шурик, чтобы снова уснуть, проспать до самого утра уже совершенно без сновидений и проснуться, не помня ночной сон.
У Мику со вчерашнего вечера было прекрасное настроение, и даже серьёзный сон, приснившийся под утро, этого настроения не нарушил. В кои-то веки у неё попросили помощи, пусть даже и нужно было всего лишь играть на фортепиано для Саши и Максима. А параллельно можно было разговаривать и общаться, и никто от неё не отмахивался. Вот и сегодня утром можно было встать, открыть форточку, не обращая внимания на бурчащую соседку, пожелать той доброго, наидобрейшего утра и побежать к умывальникам. А на полдороге до двери вдруг остановиться на зов соседки.
— Мику, ты должна знать. Что это значит?
«Надо же, она имя моё запомнила. Ну-ка, посмотрим». И посмотреть, и удивиться, как Женя старательно выводит незнакомые ей закорючки.
— Женечка, так это же очень просто. Здесь написано: «Первый звук будущего», — Мику, взяв ручку, чуть поправила надпись, — а по-японски это будет «Хатсуне Мику», а ещё это моё имя — Хатсуне Мику. А где ты это увидела? Нет, я понимаю, если бы ты это у меня в документах подглядела, но все мои японские документы у мамы с папой, а здесь только советские, потому что папа сказал, что если я еду в советский пионерский лагерь, то у меня и должны быть… — Мику оборвала сама себя. — Женечка?
Было заметно, как Женя колеблется, что ответить. Потом, видимо что-то решив для себя, она достала из тумбочки серую канцелярскую папку-скоросшиватель и протянула её Мику.
— Вот, почитай. Мне это дала Лена, а той принёс наш физрук — говорит, что это сочинила одна его знакомая. И мне интересно твоё мнение обо всём этом, — сказав так, Женя взяла полотенце и вышла, бросив в дверях: — Я в библиотеке.
Мику открыла папку на середине, прочитала полстранички текста. Какая-то пьеса, судя по увиденному, довольно интересная. «Позже почитаю. От меня же не требуют, чтобы я дала ответ к завтраку?»
И Мику побежала к умывальникам, обогнав по пути Женю.
Женя пропустила мимо себя соседку и поморщилась: постоянный оптимизм Мику раздражал, а сегодня — особенно. У Жени же всё вертелась в голове характеристика Жанны — заведующей библиотекой из пьесы: «Жанна, заведующая библиотекой. Любит книги, а людей не вполне понимает и потому опасается». Когда начала читать, не обратила внимания, а потом, когда начали всё больше и больше вылазить параллели с «Совёнком» и его обитателями, то вспомнила, и не то чтобы обиделась, но что-то ущипнуло за сердце. Женя применила к себе эту характеристику и вообще всё, что касалось Жанны, и признала: «Да, это я, такая и есть».
А раннее утро постепенно переходило в день. Ещё одна линейка, напоминание о том, что сегодня шестой день смены, о том, что завтра по плану мероприятий будет спортивный праздник, и комментарий Семёна: «Никакой обязаловки, но призы будут». Завтрак с привычными кашей, какао, маслом и яблочным джемом в аэрофлотовской упаковке. И здравствуй, библиотека. Женя прикрыла за собой дверь и глянула на себя в зеркало. «Опять эта прядь выбилась. Внешность — ладно, внешность неизвестный мне автор даже сильно приукрасил, но вот характер — тут всё правда». Начался рабочий день. Тихий и спокойный рабочий день нелюдимой заведующей маленькой библиотекой маленького лагеря. Могла прийти Лена, мог прийти кто-то из малышей за сказками, обещал зайти Максим, и мог зайти физрук — всё. Четыре человека в день, с которыми даже разговаривать необязательно. «Наверное, лучше и не разговаривать. А то люди обижаются на мои реплики и шутки». Зашёл Семён за тренерскими методичками. Расписался в формуляре, поднял глаза и внимательно посмотрел на Женю.
— Женя, что-то случилось?
«Заметил, надо же. Правда, это его обязанность, но всё равно».
— Почему вы так решили?
— Во-первых, я же просил мне не выкать, а во-вторых, раньше ты вела себя иначе. Раньше ты бы рычала на меня, а сейчас только очками поблёскиваешь из своего угла.
«Конечно, иначе. Прочитала этот чёртов текст, и оказалось, что я боюсь вас, людей. Спросить, откуда он взялся, текст этот, будь он неладен? Куча вопросов про него». Не было в программах, заложенных Системой в Женю, правил поведения в подобных ситуациях, не было их и в программах, заложенных в неё создателями-людьми. Никто и никогда не проявлял к ней искреннего участия и не должен был проявлять. И сейчас Женя мучительно пыталась думать своей головой. Было трудно, мысли разбегались, и даже пойманную мысль не удавалось озвучить. Наконец что-то сформировалось в голове. Это было не главное, о чём хотела сказать Женя, но это было хоть что-то.
— Семён, я у Лены вчера брала почитать одну распечатку. Скажите… Скажи, кто её настоящий автор?
— Понравилось? — Семён присел в кресло напротив конторки заведующей. — Её действительно написала Мику Хатсуне. Правда, это не та Мику, которую ты знаешь. Ну а то, что персонажи такие узнаваемые… Она вас не знает, и я ей о вас не рассказывал — в этом я уверен.
Семён сидел на краешке кресла, подавшись вперёд, и смотрел на Женю не отрываясь. Как будто ждал от неё чего-то. Смотрел серьёзно, вовсе без улыбки, а чуть сжав губы, но Жене так было даже легче. «Серьёзный разговор двух серьёзных людей». И никто не посмеётся над ней, и никто не отмахнётся от неё. Просто обмен информацией. Женя узнала про автора распечатки, а взамен сейчас скажет о том, что её беспокоит.
— Скажи, а я действительно такая, как эта Жанна? Отталкиваю от себя?
— Лучше бы ты Лене этот вопрос задала. Она лучше меня в людях разбирается и ответила бы лучше меня, правда, если бы захотела. Но раз уж спросила меня, то да — отталкиваешь. Когда кто-то, за редчайшим исключением, приходит в библиотеку, у тебя такой вид, будто ты хочешь немедленно выпроводить посетителя, отвлёкшего тебя от важного дела. Когда к тебе обращаются, ты всем своим видом показываешь, что снисходишь до человечка. Даже шутки твои очень часто выглядят пропитанными ядом. А люди ленивы и не хотят понять, что под этим хитиновым панцирем скрывается живой человек. Очень умный, образованный, смелый, чувствующий и, когда забывает надеть стервозную маску, очень симпатичный.
Семён поднялся, выровнял стопку полученных методичек, попросил разрешения оставить их у себя и такое разрешение получил. Открыл входную дверь, впустив в библиотеку запахи цветов и звуки музыки, слабо доносящиеся с концертной площадки. И уже с порога непонятно добавил с какой-то обречённой грустью в голосе, как говорят о застарело больном зубе:
— Бедолагу Сыроежкина-то ты точно не отталкиваешь, только я не знаю, алгоритмы это или свобода воли у вас обоих.
И, не объясняя ничего, бесшумно закрыл дверь, уже с той стороны.
После ухода Семёна Женя выбралась из-за своей конторки, подошла к зеркалу и, глядя в глаза своему отражению, проговорила:
— Ну что, Евгения, получили вы по сусалам? Люди от вас, Евгения, разбегаются, и правильно делают. И, что интересно, Евгения, я даже не уверена, что стоит что-то менять. Как там у классика: «Полюбите нас чёрненькими!» Так честнее будет, чем я начну фальшиво всем улыбаться.
Концертную площадку оккупировала Алиса. Мрачная и задумчивая. И музыка у неё выходила такая же — мрачная и задумчивая. Усилитель, выкрученный на половинную мощность, электрогитара… Можно сидеть, свесив ноги со сцены, упиваться своим плохим настроением, машинально перебирая струны, и пытаться размышлять под случайные аккорды.
Вчерашнее письмо от Алисы-двойника не шло из памяти: «Я хочу рискнуть и увидеться… Мы должны сравнить наши детские воспоминания». «Сравнить и дополнить! — подумала Алиса. — Интересно, если собрать все детские воспоминания всех Алис, удастся ли восстановить всё моё детство? А если собрать всех Алис вместе, может, мы просто сольёмся в одну Алису-настоящую? Как злой волшебник из кино про Аладдина? Нет, чушь. Сенька с Ульяной, конечно, лучше меня в этом разбираются, но я и без них понимаю, что это так не работает».
На звуки музыки, а может, и в поисках Алисы, на площадку забежала пионерка. Или из младшего, или из среднего отряда, неважно. Увидала выражение лица девушки, что-то испуганно пискнула и исчезла. «Вот и умничка, — кивнула Алиса. — Этот лагерь ещё часок обойдётся без меня». Край сцены начал резать ноги, девушка перебралась ближе к углу и уселась, вытянув их вдоль досок покрытия и опираясь спиной о вертикальное начало половинки купола.
Оставалась проблема совместимости двух Алис в одном узле. «Как там в книжке, что я у Жени брала? Про экипаж космической станции, к которым приходили существа, взятые инопланетным разумом из их памяти. Выглядящие как люди и считающие себя людьми, но не люди. И исчезающие со вспышкой света при определённых условиях. Вот так исчезнешь, оставив после себя вспышку света, и всё, и привет, сестрёнка».
Плохо было то, что не с кем было посоветоваться. Сенька с Ульяной со слов бабули говорили что-то о том, что пионеры-двойники (они называли их «субъектами») не могут находиться одновременно в одном узле, о преимуществах «своего» узла по принципу «дома и стены помогают», об уровне развития личности субъекта, но всё это была голая теория. «Это вот та Алиса из старого Сенькиного лагеря менее развита, чем я? Вон она какое письмо написала — я вот не догадалась. И вообще, я же вроде как собралась с концертами по лагерям проехаться. Это что же, приезжая в каждый новый лагерь, я буду аннигилировать тамошнюю Алису? Не согласная я».
Да и поездка, похоже, откладывалась. «А тут ещё за горнистом присмотреть надо. Начал-то он хорошо — интересно, что в нём к следующему циклу изменится?» Мрачное настроение ещё держалось, но, кажется, опять появился интерес к жизни своего лагеря.
«В общем, так. В следующем цикле я точно здесь остаюсь, но схожу вместе с Ульяной в первый Сенькин лагерь. Нужно с тамошней Алисой повидаться! На остальных плевать, но с этой нужно. Тем более Сенька нас связывает. И интересно, чего этой мелочи от меня надо было?» И успокоившаяся Алиса заиграла уже не размышляя, просто ради самой музыки.
— Чуть левее датчик, ещё левее, ещё… Стоп, сейчас чуть-чуть правее. Так, хорошо. Шурик, сейчас чуть выше. Стой, опусти назад, ещё опусти, нет, верни как было. Всё, зажимай, поймали.
Кибернетики стояли и благоговейно смотрели на зелёное колечко на экране осциллографа, когда в двери постучали.
— Ребята, можно?
— Заходи, Саша, — улыбнулся Электроник. — Глянь на красоту, — и махнул рукой в сторону осциллографа.
— А что это означает?
— Это означает, Сашенька, что мы настроили прибор и завтра засунем в него свои свежие и выспавшиеся головы. Попытаемся переписать те объёмы информации, которые в них есть, и попытаемся её расшифровать. Всё, что есть в нашем подсознании, всё, что есть в нашей памяти, — увлёкшийся Электроник заговорил, как герой его любимой фантастики шестидесятых годов. — Может быть, мы сумеем понять принципы работы человеческого мозга, может быть, мы сумеем применить эти знания при проектировании кибермозга для будущих роботов! Разве это не прекрасно?
— Наверное, ты прав, — Саша улыбнулась наивному восторгу Сыроежкина, но ответила совершенно искренне: — Я верю, что всё у вас, мальчики, получится. Но я к вам за помощью, раз вы освободились. Серёжа, в половине библиотеки свет только что погас, посмотри, пожалуйста.
Кибернетики переглянулись. В библиотеке света нет, а там Женя! Сердце застучало в два раза чаще. Сергей вскинулся, открыл рот и…
— Шурик, а может, ты сходишь? А я пока тут всё поотключаю и порядок до обеда наведу.
— Сергей, ну что за метания? — Шурик поправил очки. — Договорились же, по твоей просьбе, между прочим, что если есть какая-нибудь работа на дальней стороне лагеря, то ей занят ты, а на ближней — я. Иди, Сергей. На обеде увидимся, — Шурик отпустил компаньона, — а завтра уже займёмся экспериментом, — и, показывая, что разговор окончен, начал отключать приборы и собирать всё с верстака.
Безотказному Сыроежкину осталось только собрать необходимый инструмент в старый, специально для таких случаев предназначенный школьный портфель и выйти на крыльцо клубов к дожидавшейся его Саше.
— Меня ждёшь?
Саша, стоящая лицом в сторону приоткрытых ворот лагеря и что-то там высматривающая, вздрогнула.
— Да, Серёжа, пошли.
Пионеры сбежали с крыльца клубов и свернули к площади — до первой развилки им было по пути. Но, к удивлению Сергея, Саша на перекрёстке не свернула налево, в сторону музыкального кружка и короткой дороги к своему домику. А наоборот, догнав его и подстроившись под его шаг, пошла рядом.
— Ты на пляж? Я думал, ты к себе свернёшь.
— Сергей, я в библиотеку, — Саша коротко посмотрела на Сыроежкина, чуть повернув голову. — Что там у вас с Женей происходит, я не знаю, и это ваше дело. Но она сначала не хотела звать тебя, а после категорически не хотела оставаться с тобой один на один. Как и ты пять минут назад.
— Как и я, — согласно кивнул Сергей.
На аллеях и площади было малолюдно. В связи с открытием купального сезона и жаркой погодой жизнь лагеря переместилась на пляж или в тень от деревьев, да футболисты занимались на стадионе по своему графику. Поэтому вспыхнувшие уши Сергея видела только Саша.
— Хороший ты человек, Сашенька. Вот ответь, зачем мелькать перед глазами у человека, если он не хочет меня видеть? — Сыроежкин вздохнул. — Оксана не знает, но ей только девять лет, может, ты мне скажешь? Женя, наверное, думает, что я буду объясняться с ней. Потому и не хочет со мной наедине оказываться. А зачем мне объясняться, когда всё уже сказано? Только нервы мотать.
Саша с Сергеем вышли на площадь, обогнули Генду, синхронно помахали рукой Лене, сидящей на своём привычном месте и делающей какие-то заметки в блокноте.
— Серёжа, а может, всё ещё не было сказано окончательно? Может, Женя сама не уверена ни в чём?
Сыроежкин остановился, оглядел площадь, перехватив внимательный взгляд Лены. Впрочем, Лена была далеко и услышать его не могла.
— Сашенька. Я простой, как отвёртка, и привык иметь дело с техникой, которая либо работает, либо нет. И всегда можно найти причину, почему она не работает. И «нет» всегда означает только «нет». А вашего женского языка, где «да» означает «да», а «нет» означает «может быть», а «может быть» — это значит «нет», я просто не понимаю. Я получил информацию о том, что я Жене не нравлюсь, я информацию принял к сведению. И докучать симпатичному мне человеку, который не хочет меня знать, я не буду.
Саша тоже остановилась, развернувшись лицом к Сергею и глядя ему в глаза.
— Но… Я же вижу, что ты Жене нравишься. Что она злится, когда тебя не видит, или когда видит, но ты на неё не смотришь, или когда кто-то из девочек с тобой разговаривает. Я уверена, что она сейчас и на меня злится за то, что я иду и с тобой разговариваю. Может, Женя вовсе не то хотела сказать, что ты услышал?
«Хотела одно, сказала другое», — собирался ответить Сергей, но Саша перехватила инициативу:
— Серёжа, здесь на этом, как ты выразился, «женском» языке может говорить только Катя. Умеет ещё Лена, но она делать этого никогда не будет, и точно не умеет Женя. А то, что она тебе сказала… Или ты убежал, не дослушав, или, вспомни, Женя почти ни с кем не общается, ей это просто трудно — общаться с людьми. И она может думать одно, а когда пытается озвучить мысль, то без практики получается совсем другое. Даже её шутки, когда она просто хочет, чтобы человек улыбнулся, обычно воспринимаются как колкости. Или же она накрутила сама себя. Потому что, если у неё, с её характером, до лагеря были проблемы в отношениях с людьми, она могла посчитать себя никому не нужной. Дайте друг другу ещё один шанс — вот что я хотела сказать.
Саша без стука отворила дверь библиотеки, втащила за руку Сыроежкина и сказала, обращаясь к Жене, испуганно вжавшейся в спинку стула:
— Вот, я его привела. Женя, это Сергей — очень хороший парень, но слишком наивный и доверчивый. А сейчас убегаю. Прости, Женя, но меня Лена помочь ей попросила.
В обед пионеров кормили щами и свиной поджаркой с рожками. Персонал кухни действительно научился готовить: и щи не были пересоленными, и макароны не склеились, и мясо не подгорело, и чай не отдавал тряпкой. Всё бы хорошо, но брызги томатного жира от поджарки оставляли оранжевые пятна на рубашках неаккуратных пионеров. Ольга Дмитриевна наблюдала за этим явлением и каждый раз морщилась. «Эдак никаких рубашек не напасёшься. Пионеры же через час все ко мне прибегут и заканючат: „Ольмитревна, рубашка грязная, поменяйте, пожалуйста“. Стирать им лень, к Алисе бежать побоятся: знают, что можно физически пострадать». Мысль вожатой переключилась на фигуру помощницы: «Может, всё-таки Сашу помощником назначить? Алиса только за будет. Нет, не вариант: Саша занята собой и каждым пионером, попавшим в её поле зрения, по отдельности. Никому нет дела до лагеря в целом — наверное, даже Семёну».
В столовую зашли ещё двое — Сыроежкин и Женя. Сыроежкин с портфелем в руках — это понятно, в библиотеке свет делал, но это не главное. Поведение у них необычное — вот что главное. Оба в землю смотрят, оба постоянно друг на друга оглядываются и сразу краснеют, при этом вместе подошли к раздаче. Женя переставила на свой поднос большую часть тарелок, ткнув перед этим пальцем в портфель Сыроежкина, и вместе же они пошли за один столик, за которым и устроились, уткнувшись в тарелки. «Так, ещё одна парочка, — подумала Ольга. — Теперь надо за ними присматривать. Дети книжные, а поговорка про тихий омут не зря придумана. Пусть делают что угодно, но только не в мою смену». И вспомнилась ещё одна Ленина работа, совсем свежая, висящая в тренерской: лагерная аллея, по которой идут двое — те же Сыроежкин и Женя. Идут от площади — за спинами у них Генда угадывается — в сторону библиотеки. Идут каждый по своей стороне и старательно не смотрят друг на друга. У Жени на лице растерянная полуулыбка, а Сергей, наоборот, сосредоточен: брови нахмурены, глаза прищурены, как будто целится куда-то, губы плотно сжаты, а в руке у него этот самый портфель, кстати. И идут эти мальчик с девочкой вроде бы каждый сам по себе, но по тому, как они чуть склонились друг к другу, как они старательно при этом отводят друг от друга глаза, как они идут в ногу, видно, что уже связаны они, хотя ещё и сами об этом не подозревают.
Столовский шум волнами накатывался и отступал, иногда из него удавалось выделить отдельные голоса.
— Тётя Алиса, а если мне…
— Вот и вопрос, Рыжик, как привести сюда чужую футбольную команду? Или наших туда…
— …Собрание отряда, племянничек. Готовься.
— Леночка, а кто же это написал? Мы с Сашей думали, но так и не придумали ничего.
— …Женю прозондировать — не всё так безнадёжно, тяжело, но не…
— Катя, мы что, на пляж не идём?
— Вася, ты после обеда не уходи никуда, пожалуйста. Я хочу…
— Сёмк. Я, наверное, смогу попробовать. Но уговаривать обеих вожатых будешь ты.
Только библиотекарь и младший кибернетик молчали, уткнувшись друг напротив друга каждый в свою тарелку, и отчаянно краснели, когда их взгляды пересекались.
После обеда Шурик вернулся в кружок. Он долго стоял перед установкой, гладил кончиками пальцев каркас и вращающийся табурет, установленный внутри каркаса, проводил ладонями над электронными платами. Для ускорения работ корпус решили не делать, и сейчас эти платы рядком лежали на рабочем столе на плоском листе шифера, соединённые между собой экранированными проводами. Видеомагнитофон, заряженный чистой кассетой, стоял тут же. Очень хотелось попробовать, останавливало только обещание, данное Сыроежкину, что без него ни-ни. Шурик забрался внутрь каркаса, уселся на табурет, проверил, как он вращается. Всё было в полном порядке — включай установку и начинай запись. Нужно было придумать, как включить и выключить установку без посторонней помощи.
«В конце концов, Сергей не хотел, чтобы я включал без него, только как ответственный за технику безопасности, но что тут может случиться? Изобретение почти целиком моё, а программа-дешифратор — моя полностью. Я не спорю, Сергей здорово помог с излучателями и каркасом, но я бы и без него справился, — уговаривал сам себя Шурик. — Если я сейчас сделаю запись, то на завтра останется меньше работы».
Шурик раскрыл рабочую тетрадь: «Шестой день смены, 15–00, пробный запуск установки. Подопытный — Александр Трофимов, оператор — Александр Трофимов. Расчётное время эксперимента — десять минут. Описание эксперимента…» Осталось только принять меры предосторожности, чтобы никто не помешал. Шурик вышел на крыльцо и запер двери на висячий замок, после чего обошёл здание и влез внутрь через окно. Включил установку на разогрев, а сам прямо на включённой установке стал наращивать провод, ведущий к кнопке «Пуск».
Вскоре всё было готово. Шурик сидел внутри каркаса, как в клетке; табурет под ним, приводимый во вращение мотором, вытащенным из механизма дворников «Волги», медленно, почти незаметно для глаза, вращался с частотой один оборот за десять минут. Сменялись цифры на дисплее магнитофона, предназначенного для записи считываемой информации. «Жаль, что пока нельзя записывать информацию прямо в память компьютера и расшифровывать в реальном времени, — подумал Шурик. — Жаль, что у нашего компьютера память, как у Буратино». За это время табурет повернулся так, что временная кнопка «Пуск», примотанная изолентой к каркасу, оказалась напротив левого колена кибернетика. Шурик мысленно перекрестился и, нажав на кнопку, начал эксперимент. Теперь, главное, надо было высидеть на табурете десять минут, не меняя положения головы и стараясь ни о чём не думать.
Как обычно это бывает, по закону подлости, всем что-то понадобилось в клубах именно в это время. Кто-то трогал висячий замок и дёргал входную дверь, кто-то пытался заглянуть в окна — благо Шурик предусмотрительно задвинул шпингалеты и задёрнул занавески.
— Шурик, ты здесь? — крикнул Сыроежкин из-за двери. Замок подёргали ещё пару раз, и две пары ног потопали с крыльца.
Десять минут истекли, табурет сделал полный оборот, кнопка «Пуск» опять оказалась напротив колена. Шурик отключил установку, перемотал кассету на самое начало, подключил магнитофон к компьютеру и запустил программу дешифровки. После этого восстановил в кружке всё как было, вылез в окно и отправился на пляж. Хоть раз за смену, но нужно было выбраться на свежий воздух. До расшифровки результатов делать Шурику было совершенно нечего, а работать компьютеру предстояло ещё несколько часов.
Ульяна и Семён валялись на пляже. Не просто так валялись, а по делу. Нужно было пасти средний и младший отряды. Исторически и в теории сложилось так, что пионеры из старшего отряда приходили на пляж и уходили, когда хотели, — вот как Шурик сейчас, сидевший на лавочке под щитом со спасательными кругами. Средний отряд приходил по расписанию, и за ними присматривал кто-то из персонала или помощник вожатой; младшему же отряду требовались ещё и команды, выгоняющие октябрят из воды и разрешающие им снова лезть в воду. На деле же мелкие были довольно самостоятельными людьми и обходились без эксцессов на воде; единственное что приходилось их выгонять оттуда, когда они уж совсем посинеют, и общаться с ними, но это Семёну было только в удовольствие. «Знаешь, Рыжик, я как-то обнаружил, что они в свои семь лет ничем не хуже нас. И проблем у них не меньше, и проблемы — не менее важные. Это нам они кажутся смешными, а для них-то проблемы — самые настоящие. Есть такая работа, называется „взросление“, и неважно, в какой ты фазе, когда тебе всё равно семь, восемь, девять лет, ты всё равно взрослеешь. Если я могу помочь хорошим людям — почему нет?»
Со средним же отрядом Ульяна намучилась.
— Оля, тебе пять лет? Ты можешь бросать песком сколько угодно, но потом сама всех поведёшь к доктору — глаза промывать. Да-да, именно ты поведёшь.
— Егорка, если тебе нравится девочка, то просто скажи ей об этом, а не щёлкай по спине тесьмой от купальника.
— Тпр-р-ру, мальчики, быстро из воды и разбежались в разные стороны. Остыньте, а то вы уже злиться начинаете.
И так постоянно. Только собственная энергия и позволяла углядеть за всеми и не устать. А тут ещё Катерина обращает на себя внимание. Пришла на пляж, потому что уклониться нельзя, купание — мероприятие отрядное, но раздеваться не стала, только стянула юбку, развязала галстук и села под грибком прямо на песок, обхватив колени руками. И смотрит куда-то в бесконечность. Витька потащил её в воду, получил резкую отповедь, ничего не понял, ещё покрутился вокруг и полез купаться со всем отрядом, а Катя осталась сидеть одна под грибком.
— Сём, Катя переживает. Только не пялься на неё, а то убежит.
— Конечно, переживает. В прошлом цикле все вокруг неё бегали, а тут Макс взял и перерос её. А Катька в прошлом цикле развлекалась, а сейчас — взяла и влюбилась. Тринадцать лет — самое время для первого раза, себя нынешнюю вспомни. Жалко её, но одна мудрая женщина сказала, что такие вещи и превращают организмы в людей.
— Эй, мне почти четырнадцать было! И знаешь, Сём, мне сейчас кажется, что мне внутри всегда было девятнадцать, пока я тебя ждала. А когда встретила тебя, всё на свои места встало.
На пляже появились Алиса с Леной, кивнули Шурику, скинули форму, устроившись рядом с физруками, и побежали к воде. Катя неприязненно покосилась на Алису, но позы не переменила.
— Сёмк, последишь за средним отрядом? А я пока за мячиком сбегаю. Давно не играли.
И Ульяна как была — в купальнике и босиком, только накинув на плечи футболку, — побежала в спортзал, благо он располагался от пляжа через дорогу.
— И что нам теперь полагается делать? — Женя выглядела совершенно растерянной — точь-в-точь как на Ленином рисунке.
— Я не знаю, Женя, я думал, ты знаешь.
Та аллея, на которой стояла библиотека, — она расширялась в самом конце, посередине расширения располагалась клумба, увенчанная очередным гипсовым пионером и в этом лагере, где не было своей Слави, совершенно заброшенная, а по периметру были расставлены скамейки. Вот на одной из этих скамеек сейчас и сидели Женя и Сыроежкин и большую часть времени молчали. Обоим было ужасно неловко, оба не знали, куда девать руки, оба краснели, едва пересекаясь взглядом, но разбежаться, как будто ничего не было, казалось ещё хуже.
— Ничего я не знаю, Серг… Серёжа. Всё, что я знаю, я прочитала в книгах. Но я же не идиотка восторженная, я же понимаю, что книги и реальная жизнь — это разные вещи. Может, давай для начала просто будем больше вместе проводить время?
— Да-да, Женя. Хочешь, я покажу тебе наш кружок, нашу работу?
— Это то, ради чего ты позавчера бегал в библиотеку каждые полчаса? Пойдём. Всё равно в библиотеку никто не ходит, кроме Лены, а она сегодня уже была. Да и портфель этот тебе надо на место вернуть.
Это было новое для «Совёнка» событие: по аллее, сперва по боковой, потом, пройдя по площади, по главной, шли Женя и Сыроежкин и о чём-то разговаривали. Они ещё не держались за руки, но уже и не отворачивались друг от друга, и, о чудо, Женя даже улыбалась. Жаль, что это некому было видеть: старшие были заняты своими делами, а средние и младшие уже к тому времени были на пляже.
— Оль.
Кто-то устроился в соседнем шезлонге. И этого кого-то зовут Семён. Сейчас опять начнёт уговаривать. А закончится всё полетевшим к чертям планом мероприятий и срывом… Срывом чего, кстати?
— О-оль.
Нет, он очень хороший помощник. Действительно помощник, и я не представляю, как в других лагерях вожатые в одиночку со всем справляются. Но он же готовый начальник ещё одного лагеря, но почему-то остаётся здесь.
— Оль, я знаю, что ты не спишь — у тебя дрожат веки.
— Семён, скажи, что ты будешь делать, если я тебе сейчас не отвечу?
— Тогда… — я ясно слышу усмешку в его голосе. — Тогда я буду действовать так, будто получил твоё согласие.
Вот и кто начальник лагеря, спрашивается? Приходится открывать глаза. Время-то к отбою, оказывается. Скоро темнеть начнёт. Оглядываюсь — всё тихо и спокойно. Никто не убился, никто не подрался, никто, кажется, не убежал. Вон идёт один из Семёновых футболистов с подружкой. Несёт в руках кораблик, вырезанный из коры. Просто галеон испанский какой-то, даже поразглядывать хочется. Надо будет потом попросить. А вон Лена с этюдником — сидит на лавочке напротив своего домика, а на крыльце ей Сашенька позирует. Да, в таком образе дореволюционной барышни — это именно Сашенька. Вот интересно, где они взяли это платье, эту шляпку и этот зонтик? Разве что на складе у Алисы — в мешках с театральным реквизитом? Или в музыкальном кружке — в костюмерной. Но там, кажется, такого нет. Как бы ещё Семёна позлить, время потянув? Вот! Потягиваюсь, потом аккуратно закрываю книжку, встаю с шезлонга, отношу книжку в домик.
— Семён Семёнович, не изволите ли чаю? — Пионеров в пределах слышимости нет, так что можно и подурачиться, но насчёт чаю я вполне серьёзна.
— Премного обяжете, Ольга Дмитриевна.
Одна из проблем состоит в том, что мы знакомы уже чёрт знает сколько и уже угадываем реплики друг друга до того, как кто-то из нас откроет рот. А кстати, сколько мы знакомы? В прошлую смену — да, в позапрошлую — да. Дальше? А дальше при попытке вспомнить у меня начинает болеть голова.
Беру из тумбочки три кружки. Три — это потому что через пять минут здесь будет Ульяна. Это я тоже могу предсказать с вероятностью сто процентов. Высыпаю на блюдце из целлофанового пакета конфеты-батончики.
— Семён, иди помогай! — зову своего заместителя, обернувшись к дверям.
Появляется Семён, достаёт из шкафа удлинитель, разматывает его и протягивает на крыльцо, выносит на крыльцо чайник и включает в розетку.
— Оль, чёрный или зелёный?
— Давай зелёный сегодня.
Всё, я сажусь в один шезлонг, Семён разворачивает второй, ставит его с другой стороны крыльца и тоже усаживается, лицом ко мне. Слышу шлёпанье босых ног по дорожке, этот ритм полубега-полушага ни с чьим не спутаешь — Ульяна. Усаживается на крыльцо. Теперь, когда вся администрация лагеря в сборе, можно начинать совещание. Семён смотрит, как устраивается Ульяна, и я вижу нежность в его глазах. Поэтому не начинаю, пока он не примет деловой вид. Поразительно, но сколько эмоций можно выразить движениями одних только уголков глаз.
— Ну-с, что вы сегодня приготовили для бедной задёрганной вожатой, дорогие мои?