— Так, хорошо. А следующую куда? Нет-нет-нет. Смотри внимательней. Всё же на картинках есть. Правильно. Ну, бери иглу — и уже сама. Стой! Вот так иглу держат.
А Ульяна боялась. На грани паники. Нужно было вводить иглы в Семёна, а она боялась и каждый раз замирала, прежде чем коснуться иглой его кожи. Но понимал это только Семён: просто чувствовал, как дрожит игла в момент касания. Поэтому, когда всё закончилось, а спина его украсилась двумя рядами проволочных шипов, Семён осторожно повернул голову, поймал взгляд Ульяны и сказал ей одними губами: «Ты молодец, Рыжик».
Виола осторожно накрыла Семёна простынёй, перевернула песочные часы и уселась, развернув стул спинкой к столу. Приглашающе кивнула Ульяне — садись, мол, хоть на вторую кушетку.
— Семён, тебя в сон не клонит? Нет? Это хорошо. Тогда можно и поговорить, если готов. Тебя, Ульяна, это тоже касается.
Мику умела работать очень быстро, поэтому, когда Лена вернулась, принеся ужин, основная часть текста была уже написана, раскрытая тетрадка лежала на кровати, а Мику сидела на крыльце, глядя куда-то в пространство.
Леночка занесла в домик судок с макаронами по-флотски и термос с чаем, коснулась рукой тетрадки, но без разрешения автора читать не решилась, а вместо этого вышла наружу и присела рядом с соседкой. Мику слабо пошевелилась, давая понять, что заметила Лену.
— Я тебе ужин принесла, Мику. Ешь, пока не остыл.
— Спасибо, Леночка, я заметила. Я сейчас. Что-то вымотал меня этот четырёхчасовой марафон. Никогда раньше столько не писала. А тут вдруг как накатило. Я и остановиться не могла. Пока всё не закончила.
Мику действительно вымоталась. Это было заметно даже по тому, что говорила она непривычно медленно и короткими фразами, как будто с трудом подбирая слова, как будто все слова были истрачены на написание текста и сейчас их запас ещё не успел восстановиться.
Девушки одновременно поднялись. Чуть замешкавшись в дверях, пропуская одна другую, зашли в домик. Мику, постепенно приходя в себя, занялась ужином, а Лена, спросив разрешения, устроилась у себя на кровати со свеженаписанной пьесой.
— Ну и как, Леночка? Я писала, писала… Всё, что приходило в голову. Остановлюсь, перечитаю всё, что написала, что-то поправлю и дальше пишу. Как так можно? Говорят, что нужно сперва сюжет придумать, план написать, характеры прописать. А я ничего этого не сделала, потому что не умею. Я играть музыку и петь умею, а книги писать — нет. А ещё запятые не ставлю и не те буквы в словах пишу. Потому что папа научил меня хорошо говорить по-русски, но не научил по-русски хорошо писать. А если бы я по-японски писала, то и пьеса получилась бы совсем другая, и никто не смог бы её прочесть. Её по-русски нужно было писать, чтобы получилось то, что я хочу. Вот я и писала по-русски…
Мику ждала Лениной оценки и отчаянно волновалась. Впервые она написала что-то серьёзнее школьного сочинения. Впервые она придумала что-то. Система и создатели наградили её способностями к музыке, вокалу, танцам, и всё это воспринималось обитателями как должное и было для здешнего мира естественно. А тут впервые Мику сделала что-то такое, что не было ей подарено извне, что-то, что вышло изнутри неё ценой нервных клеток, ценой зверского голода, ценой головной боли и жуткой опустошённости. Что-то такое, что она довела до конца.
Впервые один из обитателей бесконечного лета придумал, создал, довёл до конца и представил на суд других что-то действительно новое, чего не было раньше. И мир бесконечного лета ещё чуть-чуть изменился.
— Мику. Если хочешь, я могу помочь с запятыми. Скажи. Ты ведь собираешься показать это Семёну? Ты ведь о нём это написала?
— Да, Леночка. Сегодня Семён приходил за гитарой, а мы с Алисой после поговорили о гостях. Как они рассказали Алисе и нашей Ульяне сказку про пионеров, которые всё время проживали одну и ту же смену по кругу, так что никто ничего не помнил, а один мальчик всё вспомнил, но начал расти. Алиса пересказала её мне, а ещё рассказала про то, какой сон Ульяне приснился и как Алиса сама представила себе, что она стоит на берегу, а Семён уплывает на лодке. И вот я всё это объединила. Просто так представила себе, что это всё про нас и всё это было на самом деле. Хочу ли я Семёну это показать? Нет, в таком виде не хочу.
Мику катастрофически не с кем было посоветоваться. Ей был симпатичен Семён, но она не решалась подходить к нему с такой просьбой. Оставалась Лена для моральной поддержки.
— Леночка, я хочу поставить это на сцене. И хочу, чтобы гости это увидели. Хочу, чтобы все увидели, но и гости тоже. Но я понимаю, что могу не успеть, что времени только до вечера субботы.
— Вот что, Мику. Пошли в библиотеку.
В библиотеке, кроме всего прочего, была пишущая машинка, к которой прилагалась Женя. Обе — заведующая библиотекой и руководитель художественного кружка — всегда несколько пугали друг друга, но деваться им было некуда, тем более что текст был хорош.
Ульяна с Семёном возвращались из медпункта к себе по короткой дороге. Шли молча, только держались за руки. До отбоя оставалось каких-то полчаса, уже стемнело, и пара шла по тропинке, полагаясь больше на память, чем на зрение.
Оба прокручивали в головах разговор с Виолой и Толиком, который никому ничего толком не дал. Да, вроде как все согласились, что мир меняется и трещит. Да, вроде как все согласились с выводами бабы Глаши о том, что причины этому — обитатели, выпадающие из циклов, да влияние извне. Да, но что делать с этим знанием? Применять выключатель по пионерам? Мало того, что все были против, но проблема была ещё и в том, что чем меньше в лагерях действовало проснувшихся пионеров, тем сильнее расшатывался мир лагерей от воздействия снаружи. Ульяна попросила рабочие тетради Глафиры Денисовны в надежде разобраться.
— Бери. Если успеешь до вашего ухода. Всё равно в цифрах лучше тебя никто не разберётся. Есть ещё Шурик из вашего узла, но он, сами понимаете…
— А что там случилось двадцать лет назад с Шуриком? — вступил в разговор Семён. — Или нам лучше не знать?
— Наверное, лучше знать. Чтобы не навредить ему ненароком. Тем более что тогда ты был в курсе. Все мы были в курсе. Ты же помнишь, что такое было самое начало девяностых? Резня и война на окраинах бывшего Союза. А у Шурика, у Шурика-оригинала, были жена и дочка. Яна и Яна. Были. А потом уже нет. Поэтому он и оставался здесь, поэтому он и полез в маяк. Он же не знал, что уцелеет и что Виола успеет отправить его в туман. Был Шурик-оригинал, а стал Шурик-подлинник, но какая разница? Даже на нашей аппаратуре было не отличить. Особенно если оригинал при этом так или иначе всегда погибает. Сразу, как в нашем с ним случае, или через пару месяцев, как в случае с Виолой. Потому он и собрал у себя в кружке упрощённый аналог выключателя. Потому и бьёт себе по мозгам каждый цикл, чтобы не вспоминать.
— Понятно. Однажды я успел его поймать до того, как он в очередной раз стёр сам себя, и спросил только: «Почему?» А он ответил, что настоящий Александр давно умер и не надо пытаться его вернуть, а надо дать шанс настоящему хозяину этого тела.
Толик вздохнул.
— Надо что-то решать. Время у нас ещё есть, но нельзя затягивать.
Уже в тренерской Семён сказал:
— Вот, значит, как. Никогда бы не подумал про Виолу.
— Ты о чём, Сём?
— Да сны мне снились одно время, как Виола в туман уходит. И баба Глаша намекала.
В тренерской Ульяна положила на стол стопку тетрадей, дотянулась до гитары и одним пальцем тренькнула по струнам. Глянула на Семёна, сразу завалившегося на постель.
— Ну ведь лучше тебе стало, не придуривайся, Сём. Я же видела, каким ты шёл в медпункт вчера, каким ты шёл туда сегодня и каким ты шёл сейчас оттуда.
— Рыжик, у тебя лёгкая рука. Завтра ещё сеанс, и буду лучше, чем был.
— Ага, а знаешь, как я боялась.
Семён обвёл глазами тренерскую, встал, подошёл к канцелярскому шкафу, нагнулся, хмыкнул. Выпрямился. Прислушался к ощущениям.
— Замечательно. Замечательно быть здоровым.
Нагнулся ещё раз и выкатил из-под шкафа волейбольный мячик. Несколько раз стукнул им об пол.
— Вот и ответ на вопрос вожатой. Как вариант, а, Рыжик? Свисток с собой?
— Скучаешь? Я тоже. Два дня не играли, а я уже скучаю. А вожатой не понравится такой ответ. Ей же оригинального хочется. Но если ничего другого не будет, она согласится.
— Я музыкантш наших в гости зазывал, но их, похоже, не будет. Мику и за ужином не было, её порцию Лена в домик унесла. А Алиса задумчивая какая-то ходит, — Семён поймал удивлённый взгляд Ульяны. — Чёрт! Наших, местных, тутошних, тамошних, здешних… Я запутался с этими двойниками, Уля. Конечно, здешних. Я к чему говорю: спать ещё неохота. Может, пойдём погуляем?
Ульяна-большая отложила первую тетрадку из пяти, улыбнулась Семёну.
— А пошли.
Столовая, площадь и Генда, аллея домиков, Алисин домик (свет горит, слышно, как Алиса играет на гитаре; на крыльце одна пара обуви — Алисина).
— Зайдем, Сём?
— Может, завтра, Уля? А то получится, что я разбираться пришёл, почему на приглашение не откликнулась.
Гости постояли ещё, подумали и пошли дальше. На перекрёстке чуть не попали под Ульянку, бежавшую со стороны старого лагеря.
— Привет, вы к клубам? Занесите бинокль кибернетикам, я обещала сегодня вернуть! Пожалуйста!
И умчалась к себе.
— Ну всё, показала ты мелкой дорогу. Теперь до конца смены девочка будет занята, а вожатая будет скучать.
Прошли к клубам, Шурик как раз запирал двери, передали ему бинокль. Дошли до музыкального кружка, оттуда по тропинке вышли к домику Лены (свет не горит, обуви на крыльце нет). Прошли по аллее мимо домика Ольги, поздоровались с вожатой, собравшейся на вечерний обход. По тропинке вышли на концертную площадку, оттуда прошли к библиотеке.
Библиотека оказалась обитаема: в библиотеке горел свет, и сквозь приоткрытое окно был отчётливо слышен стук пишущей машинки и спорящие о чём-то голоса (серебряный колокольчик vs скрипучая дверь), иногда смех.
— Женя. И Мику. Какая странная компания.
— Хочешь зайти, Сёмка? Не надо.
— Да, лучше не надо. Я понимаю, что с тех пор как я сбежал, у них здесь своя жизнь. Хотя на Шопенгауэра глянуть неплохо бы было.
На оконной занавеске мелькнула тень. Сначала в профиль, потом повернулась, и стало видно причёску. Очень характерные хвостики.
— И Лена здесь. Ладно, спать пора, пусть делают что хотят. Всё, что нам нужно знать, мы узнаем завтра.