Просыпаюсь утром от того, что в тренерской кто-то есть. И, не открывая глаз, уже знаю, кто. По звукам дыхания, по запахам, по поскрипыванию стула.

— Привет, Рыжик.

— Доброе утро, Сёма.

Открываю один глаз и, вывернув шею, удостоверяюсь: действительно Ульяна. Сидит и читает одну из тех книжек, что я так и не вернул бабе Глаше. Чуть опустила книжку и точно так же одним глазом смотрит на меня.

— Если позволишь, я хочу встать и одеться.

— Ладно, уговорил.

Ульяна кладёт раскрытую книжку корешком вверх, встаёт и уже собирается выйти, когда я её останавливаю.

— Имей в виду, в этом лагере привилегия на мысленные пошлые шуточки только у меня.

— Ты… телепат?

— У тебя вздрогнули губы в удержанной улыбке, и ты очень хитро прищурилась, но промолчала. Всё, а теперь свободна.

Быстро натягиваю шорты, расправляю одеяло на кровати, беру умывальные причиндалы и, перед тем как выйти, гляжу одним глазом на книгу: мягкий переплёт из белого картона, бумага по качеству чуть лучше газетной, и называется фолиант сей «Горизонтальный транспорт в многомерной сети» за авторством неких Г. Д. Андрейко и М. Н. Колокольцева. На обложке штамп: «Для служебного пользования». Заинтересовавшись, открываю последнюю страницу книги, там, где печатают выходные данные, — так и есть: Глафира Денисовна Андрейко. Ну вот и познакомились. Смотрю на даты: сдано в набор и подписано в печать в 1985 году. Тираж 200 экземпляров. Аккуратно кладу книгу, где взял, и тут в дверь заглядывает Ульяна.

— Ну, ты уже встал?

— Ага, заходи, а я умываться.

Выхожу в спортзал и направляюсь в душевую.

— Не ходи, там девочки умываются, — Ульяна кричит мне вслед.

Действительно, дверь в душевую открывается, и оттуда выходят все трое. Я только ворчу:

— Между прочим, могли бы предупредить. Я бы на крыльце подождал.

— А что такого-то? Дверь же закрыта на шпингалет, да и Ульяна проследила, чтобы ты к нам не ломился, — на последней фразе Саша улыбается.

— Ты хочешь сказать, что я как дурак две недели топтался каждый раз на крыльце, а мог бы спокойно и со вкусом валяться на кровати, пока вы там плещетесь?

— А мы все эти две недели удивлялись, что ты там топчешься на крыльце, а не валяешься на кровати.

— Девки, когда-нибудь я вас отшлёпаю.

И улыбки до ушей у всех. Улыбки хорошие, но глаза Саши мне всё же не нравятся — похоже, плохо спала. Жаль, я не могу угадать её настроение, как с Ульяной, и разговор на языке мимики и жестов, как с Леной, у нас тоже не получается. На всякий случай пробую вопросительно поднять брови — нет, меня не поняли. Ладно, шутила действительно искренне, поэтому пусть живёт.

Проспал я сегодня приход Ульяны с Сашей, поэтому быстро-быстро умываюсь, запираем с Ульяной спортзал и идём на линейку.

А Ульяна в спортзале капитально обустроилась, пользуясь служебным положением. Я так и не понял, где, но где-то здесь у неё хранится комплект пионерской формы, в который она, пока я умывался, и переоделась; подозреваю, что и купальник где-то здесь же. Так пойдёт дальше — и из тренерской меня выживет. В домике Ольги живёт Второй, а я пойду в домик к Алисе. М-м-м, — вспоминаю эротический волейбол — заманчивый вариант, кстати…

— Ты чего улыбаешься?

— Да так, мысленной пошлой шутке, которую я никогда не озвучу.

— Чтобы не стала правдой? Я понимаю.

Хочу ещё спросить Ульяну про книгу, но уже некогда — уже подошла Ольга, и пионеры образовали привычное подобие строя. Опять я засыпаю под голос вожатой, опять, чтобы не заснуть и не свалиться ко всеобщему веселью, начинаю разглядывать пионеров, пока не натыкаюсь взглядом на Второго. Вот аккуратный парень — ни разу, в отличие от меня-пионера, линейку не пропустил, а ещё стоит в строю так, как будто это ему знакомо и привычно, снисходительно поглядывая на томящихся пионеров. Интересно, где он такому выучился? А сейчас ещё интереснее: Второй, оказывается, столь же чуть иронично и снисходительно поглядывает и на нас с Ольгой. Впрочем, не обидно поглядывает, а потом наши взгляды пересекаются, он понимает, что попался, и коротко улыбается извиняющейся улыбкой. Я даже подумал, что он тоже проснувшийся, как и я, но только умело это скрывает, как и я же, но нет — это я бы почувствовал. Очень интересный двойник. Наконец доходит очередь и до меня, быстро сообщаю о тренировке, о вечернем походе, о том, что мальчиков из среднего отряда ждёт костровая площадка. Всё, линейка закончена.

До завтрака есть немного времени, присаживаюсь на скамейку. Наблюдаю за Вторым, а Второй застыл посреди площади и ищет кого-то взглядом, наконец кивает и отправляется с площади в сторону главных ворот. Ищу глазами Лену — нет, Лена здесь, вон она, у памятника Генде, и тоже смотрит вслед Второму, потом оглядывается, почувствовав мой взгляд, улыбается, но тут же прячет улыбку и подходит.

— Привет.

— Привет.

И всё. Я уже начал забывать, как Лена может отстраняться от окружающих, так вот она мне сейчас это напомнила. Стоит и разглядывает пряжки на своих босоножках, а мне гадай, то ли это демарш Второго её сейчас расстроил, то ли это я где накосячил.

— Лен, садись, или на завтрак уже пойдём?

Лена просит меня прогуляться с ней до домика, а уже оттуда идти в столовую. Ну как просит — в своей обычной манере старой Лены скажет два слова, а мне догадывайся. Будет всю дорогу молчать, а потом у домика спросит, что я хочу ей сказать, раз напросился к ней в компанию. А я, в свою очередь, скажу ей, что это она меня сама в свою компанию пригласила, на эту мою реплику Лена обидится, виду не покажет, но ещё больше уйдёт в себя. Вот так незаметно отношения и портятся.

— Лена, только не заставляй меня догадываться, что случилось. Я человек нечуткий и в таких вещах плаваю. Попробуй вспомнить, как мы до сих пор общались.

— Хорошо, я попробую.

А я, оказывается, под подозрение попал после вчерашнего ЧП с Сашкой. Плакала Александра ночью, когда Лена в домик вернулась, за слезами было ничего не понять, Александра объяснять категорически отказывалась, только некоего Семёна упомянула, что он, Семён, знает. Поскольку Семёнов в лагере два, и Семён-второй с Сашей практически не общается, а вчера весь день был на глазах, остаётся только ваш покорный слуга. А памятуя про откровенность Лены о чувствах Саши к этому Семёну, картина выстраивается совершенно в духе любовного романа. Так как на роль казановы я, по общему мнению женской половины лагеря, не гожусь, то Лена прежде всего решила, что я где-то допустил грубость по отношению к Саше.

— До вечера Саша держалась, значит, а ночью проняло. Лен, в общем-то, это прежде всего Сашкина тайна, ну, раз уж она ко мне тебя отправила…

Ну и посоветоваться мне с кем-то надо. Не с вожатой же.

— …Тебе никогда не хотелось встретиться с собой? То есть со своим двойником из другого лагеря?

— А при чём тут…? Ну ладно, я до сих пор не верю, что лагерей больше одного. То есть тебе я верю, и вас, Семёнов, я вижу, но в голове не укладывается. Наверное, хотелось бы.

— Вот. А я двух своих двойников лично знаю, но с одним, хоть и живём в одном лагере, никак поговорить не получается, а второму, как вижу, так хочется по лицу ударить, а после вчерашнего боюсь, что при встрече лицом не ограничится. Но вот беда: видеть его — каждый цикл вижу, а встретиться не могу.

Рассказываю Лене о встрече Саши с Пионером, о своей вчерашней встрече с Сашей, о том, как Саша плакала без слёз, о её шоке. Лена какое-то время обдумывает мои слова.

— Знаешь, Семён, наверное, это как заноза.

— В смысле?

— Ну вот ты предложил нам две недели назад оставить записку на банке с вареньем. И сказал, что это для тех, кого поселят после нас. А мы приехали, и я эту записку сама же и прочитала. — Лена молчит какое-то время, а потом добавляет: — И посадила занозу куда-то сюда.

И показывает на себя, неопределённо водя рукой где-то между галстуком и босоножками.

— …А потом эта заноза болела, болела, и вот закончилось тем, что я… В общем, закончилось со мной тем, что я изменилась и вот такая стала, как сейчас. И ты, наверное, тоже себе такую занозу когда-то посадил. Ну и ты был готов, и я, получается, была готова, и сил нам хватило, чтобы измениться. А Саша — ещё нет, потому она измениться пока не может, а от этого ей и больно так. И этот твой «двойник» — он ещё и нарочно хотел сделать Саше больнее. Может, он только того и хотел, чтоб ей больнее было. Или хотел, чтобы она исчезла, а ты помешал.

Лена, безусловно, или права, или близко к истине подобралась, но что нам теперь делать?

— Лен, и что нам теперь с Сашей делать?

— Не знаю, мы и так о ней заботимся, вот как сейчас.

— Ага, заботимся, прямо как папа с мамой.

На «папу с мамой» Лена улыбается.

— Скажешь тоже, папа с мамой. Я шестнадцатилетняя пионерка.

Пока так беседовали, естественно, опоздали в столовую. Ну что же, опоздавшему — кости. В данном случае костями считаются: каша гречневая без подливы, хлеб без масла и жидкая фракция от вчерашнего вечернего компота — последнее скорее плюс, не знаю, как для Лены, но для меня-то точно. Садимся за один столик, пока дежурные протирают остальные, и я спрашиваю Лену:

— Как там мой двойник? Книгу-то похвалил вчера?

— Нет, мы сидели и звёзды рассматривали.

Ну, тоже хорошее занятие.

— А сейчас он куда?

— Его вожатая в помощь Алисе отправила.

— Устанет, как будет сахар таскать?

— Какой ещё сахар?

Рассказываю про свои отношения с мешками с сахаром — Лена улыбается.

— Пиво, говоришь, в медпункте, в левом ящике стола? Надо Алисе сказать, а то вдруг пить захочет после костровой площадки.

Смотрю на время: через пятнадцать минут уже тренировка. Быстро доедаю, прощаюсь с Леной и прошу, чтобы она ко мне Сашу отправила. Переживания переживаниями, но завтра отчётная игра у моих мелких, вот и надо же кому-то грамоты надписать, ну а кому надписывать, кроме обладательницы лучшего почерка в лагере?

Выхожу из столовой и быстро-быстро на площадку. Так, вся команда уже здесь, стоят у крыльца, меня дожидаются. Время? Нет, ещё не опоздал, но всё же… неудобно.

— Простите ребятушки, задержался я.

Ребятушки аплодируют моему финишному рывку — лоботрясы, никакого почтения! Так и заявляю им об этом, а Серёга-заяц мне отвечает в том духе, что я сам их так воспитал. И, мол, умных — к умным, а меня — к тебе. Да, на секунду пробивает грусть: этих оболтусов мне тоже будет не хватать.

— Все помнят, что послезавтра отъезд?

Хор:

— Д-а-а-а-а!

— Все догадались, что завтра отчётная игра?

Ну, уже не хор, а так, отдельные голоса.

— Поэтому сегодня после разминки попробуем полчаса поиграть, а потом ошибки разберём. Разбивайтесь на команды, и, Гриш, ты как себя чувствуешь?

Гришка уже и забыл про медпункт, и это радует. Отправляю его провести разминку, а сам присаживаюсь на лавочку рядом с Васей — наконец-то я подгляжу, что он там читает. Вася при моём появлении переворачивает записями вниз какие-то листики, а журнал «Катера и яхты» не спрятать — поразительно знакомый журнал. Настолько знакомый, что знаю я его наизусть. «Катера и яхты», номер двадцать пять за семидесятый год. Статья «Вспомогательные паруса на моторной лодке».

Вот так, ещё кто-то встал на мою скользкую дорожку. Есть, правда, одна проблема: Васе не перетащить в одиночку лодку через заграждение — я вот большенький мальчик, и то чуть не умер прямо там, пока перетаскивал. А ещё я понимаю, что можно было и не убегать. Правда, я тогда много хороших людей не встретил бы, но и те, кого я оставил, — ничуть не хуже, я уверен. Но начни я сейчас об этом говорить, Вася всё равно меня не услышит. И единственное, что я говорю Васе по этому поводу…

— Вась, с инструментом работать умеешь?

— Немножко.

— Вась, я ничего этого не видел, пока ты сам не дозреешь, — киваю на листики. — Но сначала запишись в кружок к кибернетикам. Делают они всякую ерунду, но Электроник тебя научит работать «множко». И освой технику гребли.

А сам беру у Васи карандаш и на обратной стороне его записей схематически рисую мачту с рейковым парусом, потом, подумав, проставляю все размеры. Выражение ошалелых глаз Васьки бесценно! Но я к Васе не за этим, сейчас Сашка придёт — собственно, вон она уже идёт.

— …Сейчас Саша придёт, будет в тренерской грамоты для участников завтрашней игры надписывать. У меня к тебе просьба: побыть с ней, пока она не закончит. Скажешь — да хоть то, что тебе голову на солнце напекло, и я отправил тебя на кровати полежать. Понимаешь, она одна сейчас оставаться очень боится, но гордая, никому об этом не говорит. Так что я рассчитываю на твою деликатность и молчаливость.

Васька деликатно и молчаливо утекает в тренерскую, а я перехватываю заинтересованный взгляд зайца-Оксаны. Любофф? Ну, как минимум, обоюдный интерес, а то зачем Ваське сюда ходить каждое утро? Я, помнится, журналы в библиотеке читал.

Пока не закончилась разминка, быстро объясняю Саше её задачу, объясняю, где найти грамоты, и отправляю следом за Васькой.

— Найдёшь?

— Да, найду.

— Всё в порядке?

— Лена беспокоилась? Да, всё в порядке.

Ну, я, правда, по паузе улавливаю, что не совсем в порядке, но отпускаю Сашку работать, а сам переключаюсь на тренировку.

Мелкие делятся на команды, я наконец достаю из-под футболки свисток.

— Обратите внимание на исторический момент! Впервые за смену физрук взялся за свисток. Монетка есть у кого?

Монетка находится у Артёма — советский двугривенный. Она висела у Артёма под футболкой на шнурке, продетом в просверленное в монете отверстие. На несколько секунд замираю и пытаюсь вспомнить тогдашнюю неформальную детскую моду: нет, не помню я монет на шнурках — куртки от школьной формы с отпоротыми рукавами помню; октябрятские звёздочки, с которых сошлифован весь рельеф так, что остаётся белая гладкая звезда, помню; резистор в петлице помню, а монету на шее не помню — видимо, личная Артёмова заморочка. Двадцать копеек: буханка хлеба, два билета на детский сеанс в кино, обед в школьной столовой, стаканчик пломбира, молочный коктейль в буфете кинотеатра — и ещё сдача останется.

Хватит ностальгировать, снимаю монету со шнурка и спрашиваю Артёма:

— Орёл, решка?

— Орёл!

Боже, как давно я этого не делал! Кладу монету на сгиб указательного пальца и подбрасываю её щелчком ногтя. И… орёл.

— Угадал, выбирай ворота.

— Спасибо. И пусть монета у вас до завтра останется, завтра же всё равно ещё раз кидать.

— За что спасибо-то, чудак-человек?

Пока есть ещё чуть времени до свистка, цепляю монету обратно на шнурок и пытаюсь одеть её себе на шею — не лезет. Моя голова несколько больше, чем у десятилетнего Артёма, и в петлю шнурка не лезет никак — нос и уши мешают, тогда связываю шнурки монеты и свистка вместе.

— Все готовы?

Все готовы.

— Первый тайм!

Свисток, и нужно не путаться у октябрят под ногами. Два тайма по пятнадцать минут не получилось — получилось два по двадцать. Счёт — по нулям. И разбор полётов после игры — в итоге:

— Все всё поняли? Все свободны, кто хочет ещё поиграть — могут остаться. Завтра не осрамитесь.

Чёрт, с соседним лагерем бы сыграть, но как?

В тренерской сюрприз: Васька не подвёл — не подвёл, а просто уснул у меня на кровати. Саша сидит, подперев подбородок кулачком и этак по-матерински смотрит на Василия. Хорошо, что без шума зашёл.

— Всё сделала? — шепчу.

Александра кивает и показывает на стопку грамот. Я беру надписанные грамоты, читаю одну, улыбаюсь и киваю Сашке. Прячу грамоты в шкаф и показываю на чайник: «Ты как?» — кивает. Показываю на Васю — тоже кивает. Ставлю чайник на плитку, полчаса у нас есть, как закипит — мы услышим, показываю головой на спортзал, и выходим.

— Ф-фу. Теперь можно нормально разговаривать.

Садимся на ближайшую к тренерской скамью.

— Ты решила не выделять завтрашних победителей?

Текст на всех грамотах одинаковый: «Самой лучшей футбольной команде от пионеров „Совёнка“».

— Нет, конечно. Они с самого мокрого праздника и так делятся между собой на золотых и серебряных. Зачем их ещё искусственно делить?

Так и делятся вот, а я не замечал, но ладно.

— А русалки Саша и Мику тоже в этом разделении участвуют?

— А то! Мику, кстати, тебе благодарна. У неё теперь настоящий кружок, в котором целых два человека, кроме неё.

— И которые могут вытерпеть её болтовню.

— Смешно. Но зачем ты так — знаешь же, что чем человек ей ближе, тем она больше молчит.

Знаю, прости, Мику, я совсем не хочу тебя обидеть. Но всё равно первый момент общения с тобой нужно перетерпеть. Как и со мной, впрочем, и с другими, кроме, может быть, той же Александры.

— Знаю, и то, что она со мной перестала трещать как сорока, мне очень приятно.

Тут происходят два события: начинает петь чайник и выходит из тренерской заспанный Васька.

— Я заснул! — сообщает он, адресуясь в основном ко мне.

Угу, а то я не понял.

— Вась, я заметил. Чай будешь пить?

Вася почти соглашается, но в спортзал заглядывают зайцы, и Ваське становится не до нас.

— Прихожу, а он спит на твоей кровати, журналом прикрылся ещё. Ну я и не стала его будить. А то они вчера допоздна домик вылизывали.

— Я так и подумал, вся четвёрка сегодня сонная.

Чайник наконец перестаёт петь и начинает призывно бренчать крышкой.

— Пошли, нас зовут, — реагирует Саша.

Чай, варенье, последние сухари из бомбоубежища — так и не пополнил запас. Чай и варенье, кстати, тоже кончаются. Ну, вареньем меня, я надеюсь, обеспечат, а вот за чаем придётся в столовую самому идти. Смотрю на пачку: нет, до конца цикла даже на всю ораву хватит с запасом, а что будет потом — пусть система сама беспокоится.

Сашка уже хозяйничает: заварила чай, достала сахар, открыла банку с вареньем, распечатала упаковку с сухарями и сидит ждёт меня. Я разливаю заварку по кружкам, доливаю их кипятком.

— Тебе полную, Саша?

— Да, конечно.

Ну вот, сели, попиваем чаёк и молчим. Надо бы поговорить о важном, а я боюсь, и чёрт бы побрал эту репутацию психотерапевта. Физрук я, а в прошлой жизни — пионер, а до того — эникейщик, если верить памяти.

— Всё так плохо, Саш?

— Я, я не знаю, иногда нормально, а иногда пробирает — кажется, что вот-вот опять начну исчезать.

— То-то ты Лену вчера напугала, а она на меня чёрт-те что подумала. Но ты держишься?

— Держусь. И, пожалуйста, давай больше не будем об этом.

— Если обещаешь не исчезать, то не будем.

— Обещаю! Честное пионерское, я никуда не исчезну!

Допили чай, и я понимаю, что до вечера мне делать совершенно нечего. Сходить помочь Алисе? Но нет, ещё решит, что я ей не доверяю, и обидится.

— Саша, вы за ягодой не собираетесь?

Ну кто тянет меня за язык? Ягода, потом мука с сахаром. Вот только пива в медпункте, скорее всего, нет — здешняя докторица — это не Виола.

— Всё ты знаешь! Лена тебя позвать просила, как освободишься.

— Ну, тогда на пристани встречаемся.

Кстати, почему меня? Почему не Второго? Он, правда, на другой работе занят, но можно же договориться.

В этом цикле я очень много гребу. Раз в пять больше, чем обычно, — надоело. Поэтому работаю вёслами, смотрю на Лену с Сашей, сидящих на корме, и мечтаю: а не посадить ли девочек на вёсла — сразу обеих, а не развалиться ли самому на кормовой банке? И представляю себе, как футболки обтягивают девочек при каждом гребке… Тьфу, срамота! Тем более они и не в футболках вовсе.

— Ты чему улыбаешься? — Лена выдёргивает меня из грёз.

— Честно? Приятной компании.

Лена без выражения смотрит на меня, опускает глаза себе на грудь, а потом опять поднимает взгляд, чуть приподняв левую бровь, но я успеваю заметить мелькнувшее на доли секунды лукавство в её глазах: «Ну да, ну да… А в каком смысле „приятной“?» Я и забыл, что мы можем читать друг друга. На секунду опускаю веки и потом улыбаюсь: «Именно в этом».

— Лена, Семён, прекратите загадочно перемигиваться!

— Саш, присоединяйся.

Но Саша только вздыхает.

— Вы знаете, я не верю вашим рассказам, что всё повторяется каждые две недели, — я же помню, как приехала и как в школе училась, но когда вы сговорились? Как Лена знала, что ты согласишься на остров поплыть? Откуда ты знал, что мы за ягодой собрались?

— А вот так: поперемигивались в столовой и договорились на языке мимики.

— Да врёте вы всё. Утром перед завтраком и договорились.

— Ну, считай так, если тебе так легче.

Остров Ближний и земляника. Есть вещи, которые не меняются.

— Лен, вы ведь вдвоём с ягодой справитесь? А я так, похожу.

Девочки разбегаются на разные концы острова, и я остаюсь условно один, правда, это «условно» мне не мешает. Хожу между берёзами, клюю землянику. Я почти не бывал на острове, гораздо меньше, чем в той же шахте, но вот под землю меня не тянет, а здесь, на Ближнем, — память, сволочь, что ж ты делаешь? Все события всех циклов всей моей здешней биографии: вот у этой берёзы Славя дарила мне платок, а здесь Лена спала у меня на плече, а вот там я ночью объяснялся с той же Леной, здесь мы высаживались на берег с Алисой. Выхожу на противоположную сторону острова: вот кривая берёза, на которой мы сидели с этой Леной две недели назад и где ещё не доверявшая мне Лена пыталась вызвать меня на откровенность, а вот тут мы купались с Мику. Стоп! Мы не купались с Мику — я уверен, но… Привет из заблокированной части памяти? Из предыдущих пробуждений? От кого-то из двойников? Я не знаю, но воспоминания — вот они, хорошие такие воспоминания, не мои, но всё равно теперь и мои. Иду на восточную оконечность острова, мимо Саши, к бетонному блоку. Саша работает с целеустремлённостью комбайна и не замечает меня вовсе, ну и я, не мешая ей, осторожно прохожу мимо. Вот он, бетонный блок, вот тут я перетаскивал лодки — один и со Славяной. Представляю, каково будет Васе повторять мой подвиг, но захочет — придумает что-нибудь. Сажусь на песок, вытянув ноги и прислонившись спиной к тёплому блоку. Вода блестит на солнце, и приходится щуриться, чтобы что-то рассмотреть. Остров Дальний: знал бы — обязательно сплавал бы туда в один из «пионерских» циклов, и вообще — за Дальний, на тот, материковый берег. Интересно, Периметр там продолжается или можно уйти пешком? И куда попадёшь в этом случае? В параллельный лагерь? Или будешь идти бесконечно?

— Прощаешься?

Лена тихо подошла ко мне и присела рядом, поставив корзинку между нами.

— Прощаюсь.

— Грустно?

— Грустно, что столько вещей, людей и событий прошло мимо меня. А уходить, оказывается, не грустно, я ведь надеюсь вернуться. Да кого я обманываю? Грустно, конечно. Лен, обещай, что не будете после ко мне относиться как к убогому.

— В этом-то можешь не сомневаться. Мы готовы, поплыли назад?

Да, амазонки предложили бы искупаться, а Лена с Сашей — те нет, они на это пойтить не могут. Дисциплина: самодисциплина у Саши и больше показная дисциплина — у Лены, но дисциплина. Размышляю о Саше, о том, что если бы не её доброта, получился бы страшный человек, и надо сделать всё, чтобы эту доброту сохранить, хотя бы в целях безопасности окружающих.

— Поплыли.

— Семён, я вот думаю. А вот то, что мы сейчас с тобой на острове… И две недели назад были на острове… Значит, циклы нами всё равно управляют?

— Лена, не парься, главное — что ты осознаёшь всё происходящее. А если для нас удобно пользоваться циклами, то почему нет? Относись к этому как к временам года, просто год получается коротенький.

Причаливаем, привязываю лодку, отношу вёсла в сарай, отношу корзинки девочкам в домик, и идём на обед все втроём.

Обеденное меню — стандартное для этого дня цикла: суп гороховый, картофельное пюре с зелёным горошком и минтай жареный, какао. Даже баба Глаша не парится по поводу повторяемости циклов, о чём и говорю Лене в продолжение нашего разговора.

Вот не пойму я здешних поваров во главе с бабулей. Одни и те же люди из одних и тех же продуктов в одних и тех же котлах иногда готовят едва съедобную бурду, иногда — кулинарные шедевры, такие, что хочется проглотить их вместе с тарелкой, а иногда — стандартные блюда казённого общепита, которые съедаешь без удовольствия, хотя и без отвращения, а исключительно с целью насытить организм. Или это гребля мой аппетит так подстегнула, или сегодняшний обед находится где-то между второй и третьей категориями, но я даже половину минтаины съел. Обедаю с Ульяной, Алиса с помощниками ещё не пришли с поляны, и надо бы предупредить кухню, чтоб обед на шестерых оставили. Гляжу в окно раздачи, встречаюсь взглядом с бабой Глашей, киваю ей — и тут вспоминаю про утреннее чтение Ульянки.

— Уля, ты утром у меня книжку читала — это от скуки или понравилось?

— Объяснил бы мне кто, что там написано. А то интересно: про путешествия между лагерями, как перемещаться между ними и не потеряться в циклах, а столько формул, что я понять не могу. Хочется разобраться, но мне же только четырнадцать лет, я и знаков-то таких не видела никогда.

Ульяна проводит рукой в воздухе зигзаг.

— Хочешь, с автором познакомлю? Она, конечно, бабушка сложная, но если общий язык найдёте, то всему научит. Только если согласишься, то не прогуливай, иначе обидится, и вся наука закончится.

— Ы?

Рыжик мотает головой в сторону кухни.

— Она самая. Думай до послезавтра.

Потому что потом я помочь уже не смогу, и придётся тебе самой договариваться.

— А что думать? Веди, я научиться хочу, а то я… я… — в общем, сейчас я понимаю, почему ты убежать хотел. Вот только… Всё равно веди.

— Что только?

— Это тебе рано знать, ты ещё маленький!

Как скажешь. Рано — значит, рано.

— Тогда через полчаса у заднего входа в столовую.

Встаём, чтобы разбежаться, я направляюсь на кухню — предупредить об опозданцах, и тут как раз и заходят все шестеро: потные, грязные, съеденные слепнями и уставшие. Судя по гордому и довольному виду Алисы, всё хорошо и даже более чем.

— Всё сделали?

— В лучшем виде! Вечером посмотришь.

Но взгляд с хитринкой — значит, есть ещё какая-то опция сверх программы. С обрыва, поди, спускались.

— Ох, Алиска, надеюсь, что в лучшем.

Всё, теперь добежать до тренерской, поправить постель — а то как Васька на одеяле заснул, так и не расправил за собой, — взять книжку «Горизонтальный транспорт…» и к автору в гости.

Ульяна уже там. Топчется у входа, зайти не решается, увидела меня — обрадовалась. А ведь следующее твоё решение, Рыжик, определит твою судьбу.

— Ну что, готова? Пошли?

— Ох… Пошли.

И вцепляется в меня обеими руками.

Глафира Денисовна удивления не высказывает, только нацепляет маску препода. Ну и я ей чуть подыгрываю.

— Здравствуйте, Глафира Денисовна, а я вам Ульяну привёл.

— Вместо себя, что ли, Семён? Это называется «заместительная жертва». Но я не ем маленьких девочек — Виола запретила.

И, уже обращаясь к Ульяне:

— Ульяна, зачем пожаловала? За конфетами вход с другой стороны, а с этого входа тебя ждут одни неприятности.

Ульяна наконец справляется с собой, отпускает мою руку, вытаскивает из другой моей руки книгу, кладёт её на стол и пищит:

— Вот! Там написано, что за два-три дня можно дойти пешком до любого лагеря! Я хочу знать, как это делать!

Баба Глаша разглядывает Ульяну и бормочет про себя:

— Математика, физика, спецкурс, оборудование, организм крепкий…

При слове «организм» я демонстративно рычу и скалю зубы, баба Глаша это видит, но не обращает на меня внимания и продолжает:

— …Второй цикл — времени полно, ну, этим Сеть не разрушить.

Наконец вердикт вынесен.

— Со следующего цикла приходи заниматься, каждый день в это же время. Хоть одно опоздание — и мы расстаёмся. А сейчас забирай эту писанину и выметайся.

Ульянка что-то опять пищит, хватает книжку и исчезает.

— Баба Глаша, ну тебе же удовольствие доставляет учить тому, что знаешь, — я же вижу.

— Много ты видишь. У меня вообще к тебе разговор. Хочешь выбраться отсюда?

— Отсюда — это куда? В другой лагерь? Так я там уже был, и, тем более, в моих обстоятельствах смысла не вижу.

— Отсюда — это отсюда, это наружу.

Оказывается, все эти годы контакт с внешним миром поддерживался. Оказывается, эта река, на которой стоит «Совёнок», — это не просто река. Оказывается, это теплообменник, через который во внешний мир сбрасывается избыточное тепло. Пять больших рек СССР: Днепр, Дон, Волга, Нева и Обь; остальные реки слишком холодные, и появление там больших масс относительно тёплой воды может быть замечено со спутников. На несколько секунд открываются шлюзы, и происходит замещение части нашей нагревшейся воды водой одной из этих рек. Снаружи никакого оборудования нет, всё стоит здесь, река выбирается случайно, место открытия шлюзов тоже не имеет жёсткой привязки — плюс-минус два километра от базовой точки. Всё, что мне нужно, — это сесть в лодку, уйти в протоку за остров Дальний и плыть по течению (кстати, остров так и называется — Дальний), а перед этим принять снотворное с таким расчётом, чтобы перед выходом из этой протоки я спал. Риски есть: я могу на выходе попасть под пароход; я могу перевернуться и утонуть; у меня не будет никаких документов; я могу просто потерять память или впасть в кому — или сразу, или в процессе акклиматизации, но в последнее баба Глаша не верит — уж слишком я независимо себя веду. Причём уходить нужно завтра или послезавтра, именно в последние два дня моей активной фазы; почему так — вопрос к Виоле.

— Получается, и к нам сюда можно так же проникнуть?

— Если угадаешь время и место открытия шлюзов, если не боишься как минимум частичной потери памяти. Не боишься наплодить здесь своих двойников, которые как минимум не слабее тебя, со своей, а частично с твоей памятью и сознанием, и неизвестно, кто окажется доминантным — кто-то из них или ты. Так что только случайно, с вероятностью… Ну, метеориты, случается, тоже людей убивают. Хотя именно ты с твоими двойниками у меня под подозрением. Потому и предлагаю вернуться обратно, потому и надеюсь, что с тобой там всё будет хорошо.

— А ты почему здесь тогда, баба Глаша?

— А я здесь в эмиграции, как и Виола, кстати. А остальные о теплообменниках не знают — здешние энергетики эвакуировались одними из первых, а больше никому по должности знать было не положено. А от таких любопытных, как ты, я, пока моложе была, всю литературу собрала и уничтожила.

— А я ведь находил себя в журналах, да и сны бывают.

— Вот потому ты только под подозрением, Семён. Потому и уверенности нет. Ну, что ты решил? Хотя неважно. Всё, что тебе нужно, я рассказала, а дальше сам. Снотворное возьмёшь в медпункте. Да, когда пойдёшь, скажи мне — я письмо напишу и несколько адресов дам. Письмо личное, а адреса для тебя — может быть, те люди и помогут, если живы ещё.