Первый женский голос. Ну что, значит, так и поступим. Давайте тогда ещё раз проговорим всё. Начну с себя: энергия — с внешней подпиткой проживём без ограничений, без внешней подпитки придётся необитаемые узлы отключать; снабжение — синтезаторов хватит лет на двести; связь с материком — я одну телефонную линию оставляю здесь и факс на ней, если там найдут, что сказать умного, то пусть попытаются; связь между нами — телефоны есть, но, сами понимаете, не всегда работают.

Первый мужской голос. Управляющие системы исправны, Город и Имитатор я только что протестировал — в порядке.

Первый женский голос (перебивая). Ты всё ещё намерен жить как пионеры?

Первый мужской голос. Уж сколько раз говорилось — да. И давайте оставим эту тему. У меня всё.

Второй мужской голос. Шлюз перекрыт, маяк разобран. Пробиться к нам снаружи физически нереально даже через теплообменник. Через Имитатор, в виде сознания-наездника, — насколько я понимаю, тоже.

Первый мужской голос. Не совсем. Я не могу полностью перекрыть обмен информацией. Поэтому подсадить наездника кому-то из пионеров возможно…

Второй мужской голос (бурчит под нос). Понятно, кому.

Первый мужской голос. …Но канал я зажал настолько, что полноценно можно перекинуть только одну персону, и та будет распределена между двойниками. Кстати, очень хорошая Гауссовская кривая получается. Остальные персоны будут недееспособны.

Второй мужской голос. Ну, одного как-нибудь отследим. У меня тоже всё.

Второй женский голос. Пионерам оставляем двухнедельный цикл под наблюдением мониторов. Тех, кто необратимо выпадает из цикла, либо переносим в Город, либо в незанятые узлы, либо предлагаем присоединиться к нам, либо предлагаем эвакуацию на материк.

Второй мужской голос. Почему нельзя оставлять таких в узлах? Почему вообще не отключить все эти циклы?

Второй женский голос. Во-первых, есть риск, что всё посыпется.

Первый женский голос. Подтверждаю.

Второй женский голос. Спасибо, я сама. А во-вторых, если отключить циклы, то здесь половина, чей мозг ещё не развит, скатится до уровня животных, а вторая половина — дети от семи до семнадцати, что бы у них в голове спрятано ни было. Я не рискую их отпустить в свободное плавание, мне их жалко. Поэтому только циклы. А кто вырастет из циклов, тем уже самим решать свою судьбу. Если хотите, это как экзамен на аттестат зрелости. И не думайте, что мне это нравится — циклы эти.

Первый женский голос. В таком случае послезавтра расстаёмся. Вы были не самые дисциплинированные подчинённые, но вы оказались очень хорошими людьми. Всем нам удачи.

Вот такой сон я вижу последнее время. Хотя почему — вижу? Изображения же нет, только голоса. Причём голоса кажутся до боли знакомыми, кажется, ещё чуть-чуть, и узнаю их обладателей.

А есть и другие сны. Впрочем, я уже запутался и не знаю, что считать сном, а что — реальностью. Моё бытие у себя дома? Моё пребывание в пионерском лагере?

Извольте. Первый вариант реальности: текущий год — две тысячи седьмой, действующее лицо — Персунов Семён Семёнович, двадцати семи лет, незаконченное высшее, эникейщик, живёт один. Из дома выходит всё реже и реже, предпочитая общаться дистанционно. Вариант вроде бы приемлемый, но, чёрт, я в нём совершенно не уверен.

А вот второй вариант: конец восьмидесятых, тот же самый Персунов Семён Семёнович, но семнадцати лет, пионер, пионерский лагерь «Совёнок». Почему именно «Совёнок», а не какая-нибудь «Юная смена» — я не знаю. И семнадцатилетние пионеры никого в этом лагере не смущают, так же как и бронзовый памятник неизвестному мне мужику по имени Генда на центральной площади этого лагеря. Звучит как бред, но это так. И этот вариант мне кажется, несмотря на всю его бредовость, гораздо более правдоподобным. Даже несмотря на то, что в этом варианте реальности присутствуют как минимум трое моих двойников и намёки одного из них на множество таких лагерей. Поэтому я и пытаюсь действовать, исходя прежде всего из этого варианта. Тем более что первый вариант давно уже не напоминал о себе.

И точка, где сходятся оба эти варианта, — автобус маршрута четыреста десять.

И чему верить? Моей памяти? Реальности, данной мне в ощущениях? Снам?

Который час? Смотрю на будильник и сам же себе отвечаю: без десяти минут пять утра. Самое подходящее время для начала операции.

Осторожно встаю, стараясь не скрипеть кроватью. Прислушиваюсь к дыханию вожатой: нет, всё тихо. Начинаю одеваться. Если проснётся, то скажу, что на пробежку. Так, надо будильник перевести на час вперёд, а то бегать в пять утра — это не то, что должен делать порядочный пионер. И не забыть потом обратно стрелки переставить.

Всё, оделся. Тихо-тихо, но не забыв прихватить с собой будильник, выскальзываю в утренний сумрак. Ключ от сарая с вёслами — в кармане, будильник — в руках. Вперёд, во имя… Не знаю я, во имя чего, но вперёд.

Лагерь стоит на берегу протоки большой реки, название которой мне неизвестно. Боюсь, что оно неизвестно и остальным обитателям. По крайней мере, ответы на этот вопрос можно разделить на три кучки: первая — это «Ты что, издеваешься? Такие вопросы дурацкие задаёшь»; вторая — «Ой, нам называли в первый день, но я забыла»; третья — это изящный или, что равновероятно, неуклюжий перевод темы.

Чтобы добраться до пристани, мне нужно преодолеть метров пятьсот примерно на юг и пересечь две аллеи и площадь.

По тропинкам или по асфальту? Смотрю направо, в сторону домика Лены и Мику, смотрю налево, на ближайшие кусты, и сворачиваю направо же, на асфальт. Маловероятно, что меня сейчас кто-то увидит, а идти тропинками — это значит делать большой крюк. Времени жалко.

С чего всё началось? Если верить моей памяти, конечно, то можно выстроить вроде бы стройный и непротиворечивый вариант. Вроде бы. Выстроить. Стройный. Непротиворечивый. Ни разу не фантастический.

Жил-был эникейщик Семён. Девушки нет, друзей нет, квартира досталась от бабушки, университет бросил на третьем курсе, в армию не взяли по здоровью. Любимое занятие — висеть на анонимных досках, переписываясь с себе подобными. Не любимое, конечно, но это всё, на что его хватает. Днём — на работе, вечером — где-то на имиджбордах. Зарплаты хватает на еду и одежду, а окружающий мир давно уже не интересует. На винчестере — скачанные и не просмотренные фильмы, непрослушанная музыка, непрочитанные книги, непройденные игры. Даже на игры уже не хватает сил и желания. Иногда ещё аниме глянет, а ведь когда-то был фанатом. Социофоб. Хикка. Как ещё назвать? Не знаю, сами придумайте.

«Так и помрёшь эникейщиком?» — это меня однокурсник спросил, когда уговаривал на встречу потока приехать. Зачем я там? Но однокурсник был очень настырным и, кажется, поставил себе целью вытащить меня на эту встречу.

Если бы я считал себя какой-то значительной фигурой, я бы задался вопросом о том, кому надо было так активно меня уговаривать поехать на эту встречу. И ещё: почему на остановку пришёл именно этот автобус — древний, дребезжащий и разваливающийся на ходу ЛиАЗ, которых уже почти не осталось?

Вот и пристань, вот и сарай с вёслами. Тот ли я ключ украл со связки вожатой? Тот. Захожу в сарай, и вовремя. Славя. Ранняя пташка. Славя — первая, кто всегда меня встречает по приезде, и так получилось, что она, не зная того, пришла меня проводить. Слежу в щёлку, как пробегает мимо меня девушка в сторону домика Рыжих. Пробежала. Это хорошо, это славно. А мы выбираем вёсла. Выбираем те, что ближе лежат. Сейчас запру сарай, сломаю ключ в замке, чтобы сразу не открыли, и… и всё.

Символично. Первый человек в лагере, которого я вижу, — это Славя. И вот она же — надеюсь, последний.

Представьте себе: Семён Персунов, образца декабря две тысячи седьмого года, садится вечером в ЛиАЗ в своём городе, чтобы уехать на встречу с однокурсниками. Проще было согласиться приехать, чем послать подальше, а когда пришло время ехать, в голове мелькнуло: «Почему бы и нет?», вот он и поехал. По дороге Семён засыпает, а просыпается жарким июньским днём восемьдесят непонятного года в «Икарусе», стоящем перед воротами пионерского лагеря. Истерика, попытка дозвониться хоть куда-нибудь, наконец, с обречённым спокойствием он выходит из автобуса, подходит к воротам, а там — этакая русская красавица (ну действительно же красавица, хоть картину пиши).

— Привет! Ты, наверное, только что приехал? Меня Славя зовут. Вообще-то полное имя — Славяна, но все зовут Славя. И ты зови.

И завертелось. Внезапно оказывается, что этому Семёну семнадцать лет и он приехал в пионерский лагерь последний раз после школы. Вот только сбежать из этого лагеря не получается. А все попытки Семёна прояснить ситуацию ни к чему не приводят, и Семён за пару дней сдаётся: «Чёрт с вами, раз вы считаете, что я пионер, значит, я пионер», — тем более что в зеркале-то он видит себя семнадцатилетним.

А через неделю внезапно смена заканчивается. Все пионеры на том же самом «Икарусе» едут в некий мифический «райцентр», едут долго, по дороге все засыпают, и Семён просыпается в своём городе. На следующий день после той самой встречи однокурсников. Или за несколько дней до той самой встречи однокурсников. Или за несколько недель, или за несколько лет. Тут возможны варианты. И проще всего считать всё пережитое сном. А потом снова подходит время встречи («Пять лет выпуска же, Сём, я всех обзвонил, тебя только не хватает!»), и Семён опять садится в автобус, чтобы проснуться перед воротами пионерского лагеря. И так цикл за циклом. Да, забыл сказать: в каждом текущем цикле память о предыдущем у Семёна стирается, и он так и бегает по кругу, как трамвай между двумя конечными остановками — «Город» и «Лагерь».

Так я сначала и жил, а потом начал что-то вспоминать по кусочкам. И когда просыпался перед воротами «Совёнка», уже знал, что меня ждёт.