Еще одно обстоятельство, на которое я хотел обратить внимание, формально тоже не относится к основной линии рассуждений этой книги, однако дает понимание, насколько иллюзорные и во многом ложные посылки могут изменить весь общественный дискурс. В экономических вопросах, в частности. Речь идет о концепции постиндустриального общества.

Я уже писал о том, что марксизм сумел создать сквозную, т. е. описывающую всю известную историю человечества, и системную, т. е. связанную единым языком и терминологией, теорию общественного развития. Но в рамках отдельных наук альтернативы марксизму были созданы, в том числе концепция исторического развития.

Не вдаваясь в детали, которые не являются целью настоящей книги, можно сказать: суть ее в том, что развитие человечества описывается в рамках линии «премодерн – модерн (М) – постмодерн (ПМ)», причем появление следующей стадии автоматически закрывает возможности дальнейшего развития в рамках стадии предыдущей. Популярности этой теории придало колоссальное развитие информационных технологий в 90-е годы, которое существенно изменило структуру экономики США и дало основание для тезиса о построении в них постиндустриального общества – экономической базы ПМ.

Отметим, кстати, что эта концепция отлично укладывается в логику постоянного прогресса. Да, она ее упрощает и примитивизирует, но общая конструкция получается четкая и логически непротиворечивая. Вот только реальной жизни она далеко не всегда соответствует, что я показал в первых главах этой книги.

При поддержке идеологической машины США соответствующая терминология стала доминирующей в современных работах по экономическому развитию – хотя в рамках чистой философии это направление развивалось и развивается скорее в Западной Европе, особенно во Франции. Но то понимание экономических процессов, которое обсуждается в настоящей книге, позволяет взглянуть на эту концепцию немножко с другой стороны.

Экономические проблемы последних лет поставили серьезный вопрос: действительно ли постиндустриальное общество имеет место как устойчивое историческое явление, или же это локальный феномен, связанный, например, со спецификой системы мирового разделения труда или контроля над единственным мировым эмиссионным центром. Нужно сразу сказать, что я отношусь к перспективам дальнейшего развития действующей экономической модели без особого оптимизма, однако сама по себе такая ситуация представляется достаточно необычной: ведь речь идет не об отдельных характеристиках данного явления, спор посвящен самому факту его существования! Такой жесткий раскол в научном сообществе очень симптоматичен, поскольку в истории зачастую обозначал резкую, принципиальную смену базовой модели – научной парадигмы.

Именно таким расколом ознаменовалось в биологии появление эволюционной теории Дарвина, а в физике – квантовой механики, поскольку классические физики XIX века просто не могли поверить в дуальность волны-частицы. Можно вспомнить и многие другие проблемы – например, в конце XVIII века Французская академия постановила считать ненаучными сообщения о метеоритах, поскольку «на небе камней нет». Геофизики встретили в штыки концепцию дрейфующих континентов Вегенера, на которой сегодня построены не только геология, но и океанография, метеорология, вулканология и многие другие науки. Таким примерам несть числа – и тем больше оснований очень тщательно рассмотреть причину текущего раскола научного и экспертного сообщества по вопросу состояния мировой экономики, по базисным вопросам ее основания.

Следует отметить, что подобные противоречия, особенно в общественных науках, регулярно накладывались на субъективное противоборство различных научных школ, на их тягу к ярко выраженному монополизму, однако наличие хотя бы какого-нибудь объективного основания в их позициях было необходимо всегда. И, возвращаясь к первоначальной теме, проблеме объективности ПМ и, как следствие, постиндустриального общества в США, их экономического обоснования, прежде всего необходимо понять, в чем же суть разногласий между оптимистами, радостно приветствующими новые экономические механизмы, и пессимистами, какие доводы и те и другие приводят для обоснования своих, прямо скажем, противоположных позиций?

Оптимисты исходят из достаточно простой логики: развитие информационных отраслей принципиально изменило всю модель мировой экономики, структуру производства, потребовало радикального изменения мировой финансовой системы. Эта перестройка еще не закончилась, и в этом смысле говорить о некоторых структурных несоответствиях по крайней мере преждевременно, тем более опираясь на старые, еще индустриальные критерии.

А сама скорость развития отраслей новой информационной экономики доказывает их жизнеспособность, так же как и повышение производительности труда в отраслях традиционных – разумеется, после внедрения в них информационных составляющих.

Ну, действительно, представьте себе, говорят они, что сейчас документы начнут готовить по старинке, на пишущей машинке… А как можно работать в руководстве крупной компании, если нет механизма мгновенной передачи приказа по электронным сетям сразу всем подразделениям, которым он адресован? Ну а что касается отдельных трудностей, то они будут преодолеваться по мере поступления…

Пессимисты же говорят о том, что в реальности отрасли новой экономики не увеличивают производительность труда в экономике традиционной. Впервые об этом, во всяком случае на теоретическом уровне, было сказано в статье О. Григорьева и М. Хазина, опубликованной в середине 2000 года в журнале «Эксперт», а наиболее полно эти вопросы нашли свое отражение в исследовании международной консалтинговой компании Маккинзи, опубликованном в 2001 году (она подробнее будет описана в последующих главах).

Работа Маккинзи и исследования автора книги в 2000–2001 годах структурных проблем экономики США показали, что ускоренный рост отраслей «новой» экономики связан с внеэкономическим (т. е. не основанным на реальных результатах деятельности) перераспределением ресурсов, направленным в пользу этих новых отраслей. За счет отраслей традиционных, что и вызвало их серьезную стагнацию в США за последние два десятилетия. И здесь необходимо напомнить, что в моих исследованиях к новой экономике были отнесены не только информационные сектора, типа производства компьютеров или обработки информации, но также оптовая и розничная торговля. Отметим, что, хотя механизмы этого перераспределения принципиально отличаются от тех, которые действовали в СССР, результаты в части отклонения межотраслевого баланса от устойчивого состояния удивительно напоминают наши результаты 70–80-х годов прошлого века. Только вместо нашей оборонки у них «новая» экономика.

Апологеты информационного сектора на это отвечают, что современная экономика состоит в основном из услуг и сервисов, а производственная компонента отлично развивается в рамках глобального разделения труда в Китае и Юго-Восточной Азии. Соответственно, межотраслевой баланс в рамках одного государства не может дать достаточно полную картину ситуации (выражаясь нашим языком – масштаб воспроизводственного контура в современной экономике перерос масштабы даже самых крупных государств). Критики, в свою очередь, отмечают, что даже в тех странах, в которых принципиально изменилась структура производства, структура потребления осталась практически прежней, люди по-прежнему тратят деньги на еду, жилье, отдых, медицину и образование.

В этом смысле в неразделимой паре «производство – потребление» «новая» экономика изменила только первую часть, что само по себе достаточно спорное достижение, поскольку все до сих пор происходившие структурные кризисы (в том числе тот, который существенно повлиял на судьбу СССР) были вызваны как раз несоответствием структуры производства структуре потребления. Иными словами, рассуждения апологетов «новой» экономики о ее достижениях, с точки зрения сторонников экономики реальной, производственной (или, если употребить любимый термин Л. Ларуша, физической), как раз и есть доказательство ее кризисного состояния.

Собственно говоря, аргументы здесь можно приводить еще долго, но если отвлечься от конкретных доводов чисто экономического плана, то, частично повторяя начало главы, противоречие между этими двумя группами можно сформулировать так. Пессимисты смотрят на сложившуюся ситуацию с точки зрения старых критериев, а оптимисты – новых. И такое различие не может быть приведено к общему знаменателю иначе как победой одной из двух идеологий: либо ПМ действительно «шагает по планете», и тогда верны оценки оптимистов, либо имеет место научная ошибка – и тогда для описания действительности следует использовать методики пессимистов.

Одна точка зрения говорит о том, что для России это тем более важно, поскольку М развивался на Западе в рамках капитализма, на Востоке – социализма, но на сегодня он в любом случае вынужден проиграть ПМ в рамках естественного развития общества. Если предположить, что именно США являются лидером создания постмодернистского устройства мира, то в них это противодействие М и ПМ постепенно оформлялось в 80-е годы, после мощного толчка реформ Рейгана, и закончилось победой последнего.

С этой позиции, в СССР разрушение общества М произошло одномоментно, как раз в результате безнадежной конкуренции с уже сформировавшимся в США ПМ. И как раз отказ СССР самостоятельно строить общество ПМ не позволил создать его национально ориентированной модели, как это удалось сделать в рамках М. Но это лишь означает, что целиком или по частям, но Россия будет вынуждена принять ту модель ПМ, которая уже построена, и ее сопротивление по различным направлениям (типа несогласия с западной версией событий Второй мировой войны) бессмысленно и безнадежно.

Противоположная точка зрения не столь оформлена, но в соответствии с ней беда состоит как раз в том, что реально постиндустриальное общество построено не было и, следовательно, ПМ как явления реальности, а не выдумки рафинированных интеллектуалов на сегодня просто не существует. А тот идеологический мираж, который был сконструирован в 90-е годы XX века, находится, грубо говоря, на последнем издыхании, поскольку его поддерживают абсолютно искусственно, за счет эмиссии доллара. И в самое ближайшее время иллюзия ПМ должна будет рассыпаться, вернувшись к классическому М, причем в его достаточно ранних, грубых формах.

И задача исследователя в нашем случае состоит в том, чтобы найти критерий, применение которого достаточно убедительно бы показывало различие двух этих случаев. И, соответственно, показать, как именно будут уходить уже привычные элементы постмодерна или разрушаться остатки модерна. Начнем мы с простого примера:

Представим, что существует крупный комбинат, который в рамках разделения труда и концентрации производства начал юридически выделять различные цеха и службы, физически оставляя их на месте. При этом по каким-то причинам эти новые юридические лица продолжают работать именно в рамках сохранения старых производственных цепочек, не выходя на свободные рынки и как потребители, и как покупатели. И пусть работники каждого цеха или крупного отдела еще и обитают вместе, каждые в своем отдельном небольшом поселке, со своим местным бюджетом.

При этом распределение добавленной стоимости между различными цехами происходит в рамках работы заводоуправления: цеха вынуждены работать по тем правилам, которые им спускают оттуда. И ситуация складывается так (что является, разумеется, результатом работы планового и финансового отделов), что практически все они работают с нулевой рентабельностью, а основную прибыль фиксирует на себя заводоуправление, которое производит не собственно товары, продающиеся на рынке, а услуги для цехов производителей.

Если кто-то считает такую модель оторванной от жизни, пусть вспомнит Россию 90-х годов с многочисленными случаями толлинга, когда крупнейшие комбинаты были вынуждены работать с нулевой рентабельностью. А то и с отрицательной, поскольку их в результате приватизации включили в цепочки, в которых ценообразование и продажи они не контролировали.

Как будут воспринимать мир представители той части бывшего предприятия, которая составляет это заводоуправление, т. е. бухгалтерские, маркетинговые и проектные отделы? Те люди, которые живут в их поселке и воспринимают мир исключительно с точки зрения своей жизни в нем? Не возникнет ли у них ощущение, что они в рамках своего места обитания/службы построили постиндустриальное общество? Особенно если развитие информационных технологий позволяет практически всю работу делать, не приезжая на комбинат, а фактически дома?

Как отличить случай такого локального мирка, который автоматически исчезает при изменении экономических условий, делающих любому из цехов экономически более выгодным выход из производственной цепочки и т. д., от случая, когда внедрение информационных технологий реально не просто становится видом экономики, но и начинает принципиально менять всю общественную структуру? Как будут представители заводоуправления смотреть на внешний мир, который выглядит значительно менее приятно, чем окружающая действительность, выстроенная под их потребности?

Обращаю внимание, что переход от рабовладельческого строя к феодальному, от феодализма к капитализму, от капитализма к социализму принципиально менял лидеров, движущую силу общества. Те же процессы, которые происходили на нашем гипотетическом комбинате, в целом ничего не меняли – они только сгруппировали людей по типам доходов, образу жизни, образованию, мировоззрению и т. д. С точки зрения внешнего наблюдателя не происходило вообще ничего, разве что богатых стало чуть больше, а средний класс (работники цехов) уменьшился.

Так вот, возникает вопрос, вызвали ли те изменения, которые произошли в экономике за последние десятилетия, принципиальные, концептуальные изменения в мире? Или они коснулись только вывески: если раньше автомобильной столицей мира был Детройт, то теперь – Токио и Сеул, а то и Пекин, если раньше основным потребителем калькуляторов был Нью-Йорк, то теперь компьютеры потребляют все США. И действительно, не считаем же мы, что в 50-е годы в Нью-Йорке было построено постиндустриальное общество? Так, может, и сейчас его нет в США?

Можно привести и еще один пример. Императорский Рим первых веков нашей эры принципиально отличался от всех остальных населенных пунктов тогдашнего мира. И человеку, который переезжал туда на постоянное место жительства, не могло не казаться, что изменилась вся структура общественных отношений, достигнут некий новый уровень общественного и исторического развития. Но последующие события показали, что для достижения того же уровня, например, бытовых удобств Западной Европе (в Восточной еще около 1000 лет была Византия) пришлось ждать больше полутора тысяч лет – приблизительно до конца XIX века. Как раз потому, что избыточный приток денег (инвестиций) не компенсировался изменением общественных и производственных отношений.

Смены экономических парадигм, базовых идеологий происходили в истории человечества несколько раз. Но каждый раз у настоящей новой парадигмы было одно принципиальное свойство – самодостаточность. Этот термин необходимо объяснить более подробно. И М по отношению к премодерну, и ПМ по отношению к М должны быть самодостаточны в том смысле, что их существование не должно было в обязательном порядке требовать наличия рядом большого количества обществ, находящихся на предыдущем этапе развития. Разумеется, если такие общества существуют, то их можно и нужно использовать, но само такое взаимодействие неминуемо влечет разрушение более старых обществ, их переход на следующую стадию.

М в XVI–XIX веках старательно разрушал традиционные общества (премодерн) – и даже не потому, что ставил себе такую цель, просто его образ мысли и образ действия, ценностная система не могли сосуществовать с образом мысли традиционным, что мы видели в предыдущих главах этой книги. А другая система приоритетов автоматически позволяла разрушать локальные воспроизводственные контуры – это хорошо описано в книге Олега Григорьева. И сохранения традиционного общества именно как общественно-исторической модели в рамках М не просто невозможно было себе представить – такого не могло быть, «потому что не могло быть никогда». Разве что в рамках создания заповедников, куда бы не ступала нога человека М.

Так вот, является ли самодостаточным американское постиндустриальное общество именно в упомянутом выше смысле? Если да, то это очень серьезный аргумент в пользу того, что США достигли нового этапа развития человеческого общества. А если нет, то это строгое доказательство того, что никакого нового исторического этапа в развитии человечества не достигнуто. Просто в рамках описанной выше модели комбината удалось (на время) резко поднять уровень жизни работников одного из подразделений за счет перераспределения прибыли внутри производственных цепочек. Что, в свою очередь, дало ресурс для финансирования явно избыточных опций, которые существенно изменили жизнь – но ограниченной группе людей и на ограниченный срок. И по большому счету за счет недоинвестирования реальных производственных мощностей.

Технологически это произошло за счет расширения воспроизводственного контура, причем углубление разделения труда шло не только технологическое, но и территориальное. Ну и объединено это все было единой финансовой системой, которая очень тщательно следила за соблюдением этого разделения в правильной редакции.

Для начала зададим другой, гораздо более простой вопрос: кто в рамках американской модели должен производить носки? Сейчас, как известно, их производит для США Китай, причем в таких объемах, что это вызывает тревогу американской общественности. Почему именно Китай – понятно. Постиндустриальная стоимость рабочей силы в США такова, что если при нынешней производительности труда носки будут производиться внутри страны, то стоимость их будет существенно выше по сравнению с текущей ситуацией. То есть те, кто их будет покупать (все население США), должны будут серьезно перераспределить свои бюджеты в пользу тех же носков. А за счет чего? Не за счет же еды или образования детей?

А это значит, что секвестру, скорее всего, будут подвергнуты как раз бюджеты на покупку продукции отраслей информационных, что поставит под серьезную угрозу всю политику государства, которая в последние десятилетия направлена на их поддержку. Да и вообще неизвестно, смогут ли существовать эти в естественной ситуации убыточные отрасли, если реальный спрос на их продукцию вдруг начнет падать.

Отметим, что есть еще один вариант – уменьшить потребление носков. То есть не выкидывать их, поносивши один раз, а стирать и использовать в дело снова. Но это еще более опасно, поскольку ставит под сомнение саму концепцию общества потребления. Если можно стирать носки, то можно и машину регулярно ремонтировать? И компьютеры не менять? И так далее… В государстве, в котором потребительские расходы формируют почти 80% ВВП, а норма сбережения уже много лет болтается около 0%, регулярно заскакивая в отрицательную область, такие рассуждения могут далеко завести…

А в условном Китае стоимость рабочей силы настолько мала, что эта проблема снимается. Так могут ли США в такой ситуации обойтись без Китая? Или «китаев» как некоего обобщенного образа? Отметим, что дело не только в носках. Например, свою потребность в станках США покрывают за счет внутреннего производства меньше чем наполовину (по итогам 2014 года, импорт составил около 65% от общего объема спроса). По всей видимости, по той же причине – невозможности обеспечить выделение ресурса для спроса на товары информационных отраслей в случае, если стоимость товаров индустриальных резко вырастет. Так что носки – это не уникальный объект. И о какой самодостаточности можно говорить в таких условиях?

Когда несколько лет назад большинство мировых экспертов начали говорить о том, что США для снижения дефицита платежного баланса (и его основной составляющей – баланса внешнеторгового) необходимо немножко девальвировать доллар, автор этих строк многократно объяснял, что поскольку кризис в США носит не макроэкономический, а структурный характер (в этой книге я еще до соответствующего момента не дошел), то снижение доллара только увеличит эти дефициты. Поскольку по приведенным в предыдущих абзацах причинам отказаться от импорта товаров США не могут, а снижение доллара только увеличивает их стоимость, т. е. наращивает импорт в ценовом выражении. Прошедшие годы показали правильность этой позиции, что является косвенным доказательством наличия существенного ценового (структурного) перекоса в американской экономике.

Апологеты постиндустриальности отвечают на этот вопрос очень просто: в рамках информационного общества возможно построить станки-роботы, которые будут производить достаточное количество носков (станков, джинсов, автомашин – необходимое подчеркнуть, недостающее добавить по вкусу) по вполне приемлемой себестоимости. Но вот реальной потребности в разработке таких роботов пока просто нет – поскольку Китай (Индия, Южная Корея, Европа, Япония) вполне закрывает насущные потребности. А вот если что-нибудь случится, то все, что нужно, будет разработано и построено. То есть теоретическая самодостаточность есть, а вот практической пока нет, ну и бог с ней, когда будет нужно, тогда и разберемся.

Отметим, что нынешние объемы дефицитов (бюджетного и платежного) в США уже достигли такого угрожающего масштаба, что, по мнению многих специалистов, объективная потребность в таких разработках уже настала, однако пока они даже не анонсируются. Напротив, президент Трамп даже пытался в свой первый срок и пытается во второй вести активную работу по возврату в США реального производства. И понятно почему. Дело как раз в той описанной выше причине, которую впервые в рамках своих теоретических разработок выдвинули российские ученые-экономисты, а подтвердили на практике международные консультанты.

Информационные технологии не вызвали роста производительности труда в традиционных отраслях, этот рост в рамках глобализации был связан исключительно с процессами разделения труда. А это значит, что станки-роботы, обеспечивающие производство носков в США, появиться не могут. Либо стоимость их разработки, либо уровень образования (т. е. зарплаты) тех, кто должен на них работать, либо техническое сопровождение, либо потребление энергии, либо страховка от экологических последствий их работы, либо еще что-то, а скорее всего, все вместе – будут настолько велики, что полностью нивелируют низкую себестоимость собственно работы. Более того, поскольку работников для роботизированной промышленности нужно все-таки меньше, то при этом еще и растет безработица, т. е. падает совокупный спрос. И, как следствие, что делать с этими самыми носками, произведенными вроде бы бесплатными, а в реальности довольно дорогими роботами, не очень понятно.

То есть, иными словами, существуют отрасли промышленности (в нашем основном примере – легкой), обойтись без которых современное постиндустриальное общество не может, но которые в рамках современной ценовой практики, без государственной поддержки, государственного регулирования цен сегодня в США существовать в принципе не могут! Поскольку потребуют для своей окупаемости те ресурсы, которые сегодня искусственно перераспределяются в пользу развития отраслей постиндустриальных.

Здесь на поверхность выходит еще один идеологический миф современности, который удачно дополняет общую картину.

Основная критика социалистической экономики, которая имела место со стороны западной экономической науки (на сегодня почти тотально состоящей из приверженцев экономикс), состояла в том, что при социализме искажается естественная структура цен. Приведенный анализ показывает, что весь феномен современной постиндустриальности построен исключительно на принципиальном и серьезном искажении ценовых пропорций в американской экономике (о чем я также буду подробно рассказывать ниже). И в этом смысле приведенная в начале этого рассуждения аналогия о сходстве советской оборонки 1960–1980-х годов и современной «новой» экономики в США становится еще более прозрачной.

Добавлю еще, что, в отличие от СССР, в США невосстановимые на сегодня отрасли относятся не столько к высокотехнологическим и оборонным, сколько к самым простым и бесхитростным отраслям промышленности. То есть современное американское общество в рамках своей постиндустриальности не в состоянии обеспечить за счет собственных ресурсов даже самые простые потребности своих членов! Да, в условиях расширения воспроизводственного контура экономики за пределы страны это естественный процесс – но сегодня мы видим, что в мировой экономике с искаженной структурой начинаются процессы регионализации (распада единого воспроизводственного контура).

И что тогда будет в разных частях ныне единого механизма?

Это и означает, что основной вывод, являющийся целью настоящего рассуждения, уже можно сделать: тот комплекс отношений, который характерен для нынешних США, не может быть даже зародышем ПМ, поскольку существовать может исключительно в окружении значительно превышающего его по масштабу (и экономическому, и демографическому) индустриального М.

Здесь нужно сделать одно отступление. Выдающиеся экономические результаты США связаны еще и с тем, что именно на их территории находится единственный эмиссионный центр мировой валюты, единой меры стоимости современного мира – американского доллара (и это мы еще будем дальше обсуждать).

Можно сколько угодно исследовать, какие именно качества американцев предыдущих поколений позволили нынешним США получить этот ресурс, который сегодня обеспечивает их гражданам потребление более 30% (на момент написания первого варианта этой книги – 40%) мировых ресурсов при примерно вдвое меньшем производстве (в долях мирового ВВП). Однако нынешнее состояние доллара и всей мировой финансовой системы позволяет смело сказать, что счастье заканчивается и уже нынешнему поколению американцев придется жить как все. Пережив соответствующий психологический шок резкого падения потребления. Про Евросоюз я даже не говорю.

Можно привести и еще одну историческую аналогию, уже описанную во второй главе. Рим первых веков нашей эры со всем его частично описанным нами великолепием жил во многом за счет монопольной эксплуатации серебряных рудников Испании (за которые и дрался с Карфагеном в кровопролитных Пунических войнах). Их исчерпание и стало концом классической Римской империи, и в этом смысле нынешние США еще больше напоминают Римскую империю времени упадка.

Как и Римская империя первых веков нашей эры, нынешнее Американское государство со всеми его экономическими феноменами, в том числе и теми, которые дали основание ряду исследователей признать его постиндустриальным, таково, что не может существовать без очень мощной периферии. Она должна обеспечить те принципиальные потребности членов этого общества, которые могут быть произведены исключительно в рамках чисто индустриального общества, классического М.

Повторим этот тезис еще раз, более подробно. Не слишком въедливый читатель, впрочем, может сейчас несколько абзацев пропустить, поскольку они очень подробно описаны в следующих главах. Структура производства нынешних США радикально отличается от аналогичной структуры несколько десятилетий назад. Структура конечного потребления, естественно, изменилась тоже, однако нужно отметить, что, как только доходы домохозяйств падают, структура их потребления быстро возвращается к прежним стандартам.

Иными словами, с учетом того, что у 80% населения США реально располагаемые доходы последние годы не растут (весь прирост доходов домохозяйств за последнее десятилетие пришелся на 20% самых богатых семейств), а объем накопленных долгов непрерывно рос до 2008 года, властям США было необходимо обеспечить домохозяйствам тот дополнительный (не в абсолютном, а в относительном выражении) доход, который мог быть направлен на изменение структуры потребления в пользу товаров и услуг информационного, постиндустриального сектора.

Часть этого потребления обеспечивается за счет кредита, и потребительского, и ипотечного. Но этот механизм непрерывно наращивал объем долга, что еще более увеличивает (при прочих равных условиях в виде ставки процента) ежегодные процентные выплаты, т. е. объем средств, которые домохозяйства могут направить на потребление, уменьшается. Так что нужен другой механизм, в качестве которого и выступает рабочая сила в странах, пребывающих в состоянии М. И отказаться от этого механизма без разрушения системы потребления постиндустриальных товаров, скорее всего, невозможно.

Иными словами, сохранение уровня жизни в современных США критически зависит от дешевого импорта! И по мере падения уровня жизни населения, которое происходит с лета-осени 2021 года, когда начался структурный спад американской экономики, аналогичный ситуации 1930–1932 годов, эта зависимость только нарастает. Достаточно жесткая конфронтация США с Китаем не привела к сокращению дефицита американского баланса в торговле с Китаем, напротив, он за последние годы вырос в полтора раза.

И вот здесь принципиальным становится еще один феномен ПМ, который не должен зависеть от того, реализован он уже на нашей планете или нет. Дело в том, что, хоть раз появившись, ПМ, уж коли он представляет собой исторический феномен, должен постепенно расширять сферу своего влияния на все человечество, на все общества и территории. И надо отметить, что идеология и философия современного американского общества нацелена как раз на такое развитие событий, носит ярко выраженный мессианский характер. Распространение демократии, а вся американская внешняя политика активно демонстрирует соответствующее направление действий, связано именно с этой объективной исторической реальностью в понимании современной американской элиты. Точнее, либеральной ее части, которую можно назвать прогрессистской. Искренне убежденной не просто в неизбежности своего мирового лидерства, но и в том, что оно носит абсолютно объективный, исторически детерминированный характер.

Отметим, что президент США Трамп в 2017–2020 годах и с 2025 года попытался отказаться от этой идеологии (и в конце книги мы обсудим это обстоятельство, которое тоже носит объективный характер). Но в результате на выборах 2020 года проиграл прогрессистской общественности. Да, в результате кризис в США резко ускорился, но пока не видно, чтобы национально ориентированные консервативные элиты смогли бы изменить ситуацию, есть только отдаленные намеки на эту тему, см. последние главы книги.

Самое замечательное при этом состоит в том, что такая политика разрушает то окружение, периферию США, которое состоит из государств эпохи М. Разумеется, это абсолютно соответствует философской и исторической теории, но зато принципиально противоречит той экономической базе, на которой и базируется информационная, постиндустриальная структура американской экономики. Иными словами, та философская, историческая, идеологическая, политическая база американского общества, его элиты, которая обеспечивает и глубоко, на несколько поколений, эшелонирует современную внешнюю политику США во всех ее проявлениях, от официальной дипломатии до тайных операций ЦРУ, от Голливуда до андеграунда, реально направлена на уничтожение того разрыва между США и окружающими его странами, который жизненно необходим для получения экономического ресурса, обеспечивающего само существование этого общества!

Можно привести (виртуальную) историческую аналогию. Базой традиционного общества премодерна была сельская община. И ее сила была в том, что при тех технологиях, которые были в то время, сельским хозяйством занималось как минимум 80% всего населения. Понятно, что именно их отношение к жизни доминировало в обществе. Сейчас в США непосредственно сельскохозяйственной деятельностью занимается от силы 4% населения, что, разумеется, полностью ликвидирует какую-либо возможность восстановления традиционного общества. Но представим себе, что во времена Средневековья жители какого-нибудь города начали бы активно и быстро разрушать окружающие его сельские общины с целью привить ее жителям новые, единственно верные городские ценности. Кто и как бы их после этого кормил?

Отметим, что в процессе промышленных революций XVIII–XIX веков как раз и происходило отмирание сельских общин, но тогда это сопровождалось серьезным повышением производительности труда в сельскохозяйственном производстве. А современные информационные технологии роста производительности труда в традиционных отраслях не дают! А значит, и не могут быть базой для смены общественно-исторического этапа.

И вот тут в глаза бросается феномен Трампа, который как раз и выиграл оба раза выборы за счет того, что в рамках описанного противоречия отказался от (фактически дискредитированной) модели: вменить единственно верную ценностную парадигму в пользу возврата к старому миру! Жизнь сама решила поставленную проблему! Хотя, как показал опыт, при первой попытке изменить картину мира финансовые элиты США вернули ситуацию назад, однако это только перевело спектакль во второе действие!

Для того чтобы иметь полное моральное право говорить о правильности изложенной выше версии, необходимо дать ответ еще на один очень важный вопрос. Почему упомянутые выше несоответствия не были отмечены американскими (точнее, западными) специалистами? Ведь исследованиям Маккинзи (см. ниже; более ранние тексты написаны на русском языке и, скорее всего, были мейнстримовской научной общественностью проигнорированы) уже больше 20 лет? Без ответа на этот вопрос неминуемо будут возникать подозрения в наличии в приведенных выше рассуждениях каких-то серьезных (хотя, быть может, глубоко скрытых) проколов. Но такой ответ существует.

Дело в том, что в западной экономической литературе полностью отсутствует системное описание возможных последствий предстоящего (вероятного или, если принять концепцию настоящей книги, уже начавшегося) экономического кризиса.

Если в 90-е годы это еще можно было бы списать на последствия засилья мейнстримовской экономической школы и/или жестко тоталитарный характер современных социальных наук, выстроенных под концепции политкорректности, то в последнее время, когда отдельные критические явления американской экономики широко обсуждаются, такое объяснение становится уже явным упрощением ситуации. В предыдущей главе я объяснил причины этого явления, и если принять эти доводы за истину, то ответ становится понятным.

Современные западные ученые, как и весь американский истеблишмент, уже давно внутренне приняли концепцию постиндустриальности американской экономики, они давно мыслят в рамках тех новых, частично реальных, а частично виртуальных феноменов и паттернов современного американского общества, которые для них олицетворяет построенный ПМ. Признать свою ошибку и полностью перестроить всю систему доводов, всю логику рассуждений – на это нужно не просто гражданское мужество ученого, это требует еще и выдающейся смелости для борьбы с достаточно консервативными социальными и государственными институтами, незаурядных интеллектуальных способностей и достаточно большого количества времени. Желающие могут почитать уже упомянутую книгу Айзека Азимова: в ней очень выпукло продемонстрированы проблемы, встающие на пути талантливого ученого, который пытается идти против этой машины даже в том случае, если это касается чисто научного, не социально-политического вопроса!

Более того, это требует (пусть на время) отказаться от базовых основ самосознания американского общества – мессианского по сути ощущения права на лидерство в мире, базирующегося на том, что оно построило наиболее адекватное и идейно чистое общество на базе протестантской этики. Как бы понимание этой этики ни изменилось за последнее десятилетие. А если еще учесть, что все эти концепции глубоко, на несколько поколений, эшелонированы в рамках системы воспитания, образования, карьерного продвижения… В общем, если для европейских ученых это еще можно, хотя и трудно, представить, то для живущих в США, где и сконцентрированы на сегодня большинство научных центров, это представляется абсолютно невозможным.

Именно по этой причине не могут американские специалисты признать и ту систему доводов в пользу неизбежности мирового финансового и экономического кризиса, которую построили в последние годы российские экономисты, в том числе автор этих строк. Поскольку тот язык, который выработался в западном научном сообществе, включает в себя логику реальности ПМ в американской действительности, в частности постиндустриальной экономики, как имманентную составляющую.

Ее элементы присутствуют во всех логических построениях, определениях и схемах, причем встроены в них абсолютно намертво и не могут быть выделены (а тем более удалены) в явном виде. Более того, развивающийся кризис активно усилил идеологическое противодействие разных групп в обществе. Но поскольку альтернативные либеральной идеологии группы развиваются в основном за пределами западного мира, то в нем самом резко усиливаются ксенофобия и неприятие альтернативного образа мысли.

При этом на фоне требований поддержать интересы малых групп (то есть формальной борьбой с расизмом, с дискриминацией девиантного сексуального поведения и т. д.) агрессивно подавляются те интересы граждан, которые связаны с консервативными ценностями. Фактически под видом борьбы за защиту меньшинств происходит подавление альтернативных либеральным мыслей и интересов. С точки зрения содержания этой книги это беда, поскольку альтернативная либеральной экономическая теория, которая здесь излагается, апеллирует как раз к традиционным идеям – что создает серьезную проблему в ее продвижении на современном Западе.

А в описаниях российских ученых (особенно получивших образование в советское время) логика либерального ПМ, напротив, полностью отсутствует – хотя бы потому, что заменена логикой исторического материализма. Разумеется, немедленно возникает вопрос: а можно ли ее изложить на языке постмодерна? Не исключено, что это теоретически возможно. Но практически, в связи с историческим бэкграундом, что либеральной теории, что политэкономии, буквально этот перевод сделать невозможно, требуется создание очень сложного метаязыка.

Для очень многих языков (таких, например, как китайский) такие метаязыки абсолютно необходимы и неизбежны; автор этих строк неоднократно сталкивался с крайней сложностью в понимании, например, китайского представления о развитии современной геополитики, даже в изложении такого известного специалиста, как А. Девятов. Но в случае китайского языка создание метаязыка для перевода было вызвано ясно выраженной общественной потребностью, которая для российских экономических теорий полностью отсутствует.

Это хорошо видно, например, у Линдона Ларуша, который вынужден был использовать достаточно сложный в понимании и совершенно непредставимый (на сегодня) в цифровом описании термин «физическая экономика», поскольку не мог себе позволить использовать для описания негативных изменений в структуре экономики совершенно чуждых и для американского уха откровенно устаревших терминов межотраслевых балансов и воспроизводственных контуров.

Можно предположить, впрочем, что по мере развития мирового кризиса он как раз и станет тем фактором, который стимулирует для американского общества необходимость создания метаязыка перевода современных достижений ряда неамериканских экономистов на язык, доступный и понятный американской элите. А пока невозможно даже предъявить претензии к западным экономистам за то, что они игнорируют работы российских коллег, поскольку последние просто находятся для них за пределами официально признанных научных рамок. Хотя ситуация, судя по всему, все-таки немного начинает меняться, что видно по книге «Bretton Woods: The next 70 years».

Но если приведенные выше рассуждения о фантомности постмодерна в современной жизни признать адекватными, то становится понятно, что элиты США, до недавнего времени мирового экономического и до сих пор реального финансового лидера, находятся не только в экономическом, но и в глубочайшем идейном кризисе. Несоответствие их внутренней философии, построенной многими поколениями американских интеллектуалов и реально воспринятой всем обществом, экономическим реалиям сегодняшнего дня, но единственной на сегодня принятой в публичном дискурсе, привело к невозможности для американского общества понять и принять истинные механизмы начавшихся проблем.

А поскольку причины, вызвавшие эти механизмы к жизни, лежат гораздо глубже чисто экономических явлений, то ни «чистые» экономисты не в состоянии их описать в рамках своих узкопрофессиональных терминов, ни само американское общество не готово признать язык тех (в большинстве своем иностранных) специалистов, которые описывают происходящие процессы в рамках чуждых ему принципов. Особенно с учетом усиливающейся ксенофобии западного общества.

Более того, этот внутренний раскол американской элиты, связанный с противоречием реальных, насущных хозяйственных задач и той науки, которая для их решения была создана, не дает возможности выхода из современного финансово-экономического кризиса, сохранения текущей экономической парадигмы, даже если таковые возможности объективно существуют.

Поскольку само направление мысли элиты США, тот сектор, в рамках которого она планирует и разрабатывает будущие планы и действия, связаны с идеологической унификацией мира, его приведением к единственно верным американским образцам. А заморозить текущую ситуацию, продлить действующую мировую экономическую модель на неопределенный срок можно только за счет увеличения пока существующего разрыва между США и другими индустриальными странами – причем разрыва не экономического или военного (что в рамках американской идеологии как раз приветствуется), а идеологического!

Грубо говоря, американское общество требует, чтобы весь мир пребывал в состоянии ПМ, только США были бы в нем единственным гегемоном. Но в реальности для поддержания современной финансово-экономической модели необходимо, чтобы в состоянии ПМ пребывало только общество «золотого миллиарда» или даже исключительно США, а весь остальной мир существовал бы в рамках М, с радикально отличным идеологическим базисом.

Как будет видно в дальнейшем, если вначале концепция «золотого миллиарда» вполне устраивала элиту западного общества, то по мере развития кризиса она стала меняться. «На вчера» речь уже идет о блоке AUKUS (в котором проживает 0,5 миллиарда человек и в который не входят ни Япония, ни континентальная Европа), сегодня Трамп хочет всего лишь Гренландию и Канаду… И весьма возможно, что в дальнейшем картина мира будет меняться еще сильнее.

Работа в этом направлении идет, достаточно напомнить концепции зон свободной торговли (североатлантической и тихоокеанской), которую продвигало руководство США в середине 2010-х годов. Потом ее сменила концепция AUKUS. Беда в том, что все эти (и уже отвергнутые, и еще не придуманные) концепции, скорее всего, возникли и еще возникнут не в результате теоретических и аналитических разработок и построенной на их основании адекватной теории. Они появляются как чисто ситуативный феномен, связанный с необходимостью решить ряд неотложных проблем, главная из которых – компенсация сокращающегося частного спроса.

При этом поскольку базовой теоретической основы под всеми этими концепциями нет, то и с их реализацией начинаются проблемы. Забегая вперед, можно сказать, что любые конструкции экономического и геополитического толка обязаны сегодня исходить из логики начавшегося структурного кризиса, а этого, по описанным выше причинам, нет. Соответственно, ни по объективным причинам, ни по субъективным. Поскольку базовой основы нет, то реализация этой политики сопровождается острыми спорами в американской элите, что резко снижает ее эффективность (даже вне оценки того, может ли она достигнуть успеха).

Плюс к этому кризис общества ПМ усиливает страны модерна (Китай, в частности), которые начинают претендовать на уровень жизни даже не Западной Европы, а США. И по мере углубления экономических проблем, аргументы, которые предъявляют эти страны модерна, становятся все более и более убедительными. Что также ведет к усилению внутренних противоречий, в частности, у нас на глазах раскололись (и продолжают раскалываться дальше) евроатлантические элиты.

И такой раскол американских (точнее, западных) элит не может не привести к глубоким кризисам во всех общественных процессах, проходящих сегодня в мире. Эта общественная шизофрения видна и в политике, и в экономике, и в национальных и межрелигиозных отношениях. И до ее преодоления рассчитывать на серьезное улучшение положения дел в мире не приходится. Собственно, феномен Трампа во многом как раз и является следствием этих крайне серьезных противоречий.