Глава 5

— Костя? — голос предательски дрогнул. — Что ты здесь делаешь?

Я окинула взглядом полураздетого мужа, который стоял в квартире моей родной сестры так, будто всё происходящее было чем‑то обыденным. В груди резко сжалось, дыхание стало рваным — я почувствовала, как начинаю задыхаться.

Диана застыла на месте, лишь часто моргая, словно пытаясь прийти в себя. Она нервно запахнула халат, пытаясь прикрыть кружевной пеньюар, который совсем недавно откровенно подчёркивал каждый изгиб её тела.

— Ты не так всё поняла, Эля! — скомканно выдавил Костя, делая шаг вперёд, будто хотел оправдаться… или спрятаться. Его смущение выглядело абсурдно — словно он стеснялся именно меня.

— Да как вы могли?! — голос сорвался. — Вот почему я не могла дозвониться ни до одного из вас! Так это про вас соседка мне все уши прожужжала?!

Ноги вдруг стали ватными, комната поплыла перед глазами. Я схватилась за дверной косяк, чтобы не упасть.

— Эль… Костя прав, всё не так, как ты думаешь… — Диана наконец заговорила и посмотрела на меня тем самым взглядом, слишком виноватым и слишком жалким.

— А, ну да, конечно, — я горько усмехнулась. — Всё не так. Мой муж стоит у тебя дома по пояс раздетый, а я, значит, просто что‑то неправильно поняла. Отлично. Просто превосходно.

И вдруг из меня вырвался смех — резкий, истеричный, слишком громкий. Он разрезал тишину квартиры, и даже я сама не ожидала, что вместо слёз начну смеяться.

Только это был не смех радости.

Это была боль. И момент, когда рушится всё — доверие, любовь и вера в самых близких людей.

Пока Костя в спешке одевался, Эля старательно избегала моего взгляда. Ни одного движения в мою сторону — будто меня здесь уже не существовало. Она наклонилась к нему и почти неслышно прошептала, так, словно я была пустым местом:

— Ты уходишь?

В её глазах стояла тоска, такая, какую я раньше видела только у женщин, провожающих мужей. И от этого стало физически больно.

— Да нет, не переживай, сестра, — резко говорю я, прежде чем он успевает ответить. — Костя останется. Ухожу я. Не буду вам мешать. Простите, что вообще сюда пришла…

Я делаю шаг к двери, чувствуя, как к горлу подкатывает ком, как слёзы вот‑вот прорвутся. Ещё секунда — и я разрыдаюсь прямо здесь, при них. Но что-то внутри меня останавливает. Я замираю, медленно разворачиваюсь и смотрю на Диану.

— Сука ты, Диана. В нашей квартире, — голос дрожит, но слова режут, как нож. — Завтра же начну искать риелтора.

Диана неспешно поворачивается ко мне. На её лице — ни капли стыда, только холодная усмешка.

— Причём тут квартира, Эль? — тянет она с насмешкой. — Мужик-то не из-за квартиры от тебя сбежал…

Что-то во мне окончательно ломается.

— Что?! — я не сдерживаюсь. — Ты вообще понимаешь, что несёшь?!

Я подхожу ближе — слишком близко — и прежде чем успеваю подумать, рука сама взлетает вверх. Звонкая пощёчина разрезает воздух. Диана отшатывается, прижимая ладонь к щеке.

В эту секунду из комнаты выбегает Костя, уже почти одетый.

— Эля, не надо! — он встаёт между нами, словно защищая её. — Прошу, успокойся. Поехали домой… давай поговорим спокойно?

— Да пошли вы оба! Ненавижу! — шиплю я, уже не сдерживая ни слёз, ни дрожи в голосе.

Я резко разворачиваюсь и бегу к выходу, почти ничего не видя перед собой. Сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Уже у двери, краем глаза, я всё‑таки замечаю то, что потом будет возвращаться ко мне снова и снова — он осторожно, почти бережно, осматривает её щёку. Так, как когда‑то касался моего лица. С нежностью. С заботой.

Меня будто ударяет под дых.

Я не могу поверить, что это — мои самые близкие люди. Те, кто был моей опорой. Когда не стало родителей, мой мир сузился до двух человек. Всего до двух. Диана и Костя стали моей семьёй, моей точкой опоры, моим «домом». Я верила им безоговорочно.

В подъезде я встречаюсь с Тамарой Алексеевной. Та смотрит на меня испуганно и как-то даже по-матерински, ведь мое лицо застлано слезами. Наверняка, потекла тушь, и я выгляжу, честно говоря, совсем не очень.

— Элечка, что с тобой случилось? Что-то с сестрой? Вы поссорились? — говорит соседка.

— Да ничего. Всё хорошо, Тамара Алексеевна. Мне нужно ехать. Очень срочно. Простите… — собираюсь я уже бежать, как из квартиры Дианы выбегает мой муж.

— Эль, ну подожди же! — кричит он на весь подъезд. — Нам нужно поговорить! Остановись! Я тебе всё объясню!

Тамара Алексеевна прижимает ладонь к губам, будто стала свидетельницей чего‑то непристойного, почти трагичного.

— Не смей ко мне приближаться! — срываюсь я. — Вали к своей Диане! Я вам больше не помешаю!

— Элечка… — ахает соседка. — Так это она с твоим мужем там… Господи… Сестра родная… — она хватается за сердце. — Не плачь, милая! Он не стоит твоих слёз! Кобель такой!

— А вы не лезьте! — резко огрызается Костя. — Это не ваше дело! Идите к себе уже!

Он делает шаг ко мне, проходит мимо Тамары Алексеевны и внезапно хватает меня за запястье.

— Пойдём в машину, — жёстко говорит он. — Что ты здесь устроила?

— Пусти! — вырываюсь я, слезы текут сами. — Ты с ума сошёл?! Я ни о чём с тобой говорить не собираюсь!

— Ишь ты какой! — не выдерживает Тамара Алексеевна и встаёт между нами. — Оставь девушку! Тебе сказали — проваливай!

Я действительно не хочу никуда с ним идти. Не хочу слушать объяснения, оправдания, ложь. Я уже всё увидела. Всё поняла.

— Идём, Эля! Хватит выпендриваться! — срывается Костя. — Истеричка!

Он грубо хватает меня и почти волоком тянет к лестнице. Я не успеваю даже сообразить, что происходит, как нога подворачивается. Острая, режущая боль пронзает лодыжку, от неё темнеет в глазах.

— Ай! Нога!.. — сипло вскрикиваю я, стиснув зубы. — Пусти меня! Пусти же, слышишь?!

Но он будто оглох. Продолжает тянуть меня вниз, не сбавляя шаг, не оборачиваясь. Я почти вою — от боли, от унижения, от полного бессилия. Каждая ступенька отдаётся в ноге огнём, а в груди нарастает паника.

— Помогите! — срывается у меня сквозь слёзы.

И тут Тамара Алексеевна не выдерживает. Она бросается за нами, спотыкается, но всё‑таки успевает перегородить лестницу. Встаёт широко, расправив плечи, словно заслон.

— Я звоню в полицию! — кричит она, сверкая глазами. — Немедленно отпусти девушку! Ты у меня ещё попляшешь! Я сейчас весь подъезд на уши подниму!

Её голос разносится эхом по лестничной клетке. Двери на этажах начинают приоткрываться.

Костя матерится сквозь зубы, секунду колеблется и резко отпускает мою руку.

Я почти падаю, хватаюсь за перила и медленно опускаюсь на ступеньку. Руки дрожат. Я наклоняюсь и торопливо ослабляю шнурки кроссовок — нога горит, пульсирует, будто внутри что-то рвётся. Боль накрывает волнами.

— Пойдём ко мне, — мягко говорит Тамара Алексеевна, подавая мне руку. — Может, скорую вызвать надо…

Я смотрю на неё и вдруг понимаю: домой я сейчас точно не поеду. Не могу. Костя словно сорвался с цепи — злой, чужой, жестокий. И это при том, что изменял он, а не я. От этой несправедливости внутри снова поднимается волна боли.

Я молча киваю.

В эту минуту из одной из квартир на площадке выходит мужчина лет сорока. Он сонно потирает глаза и смотрит на нас так, словно мы выдернули его из глубокого сна.

— Тамара Алексеевна, что тут происходит? Я же сплю после работы, а тут крики на весь подъезд! Вы же здесь главная у нас и за порядком следите, — хмурится он, оглядывая лестничную клетку.

— Ой, Миша! — оживляется соседка. — Как же хорошо, что ты вышел! Нам твоя помощь нужна. Девушка ногу подвернула из-за одного гада. Надо скорую вызвать и помочь ей дойти до моей квартиры, пока будем ждать!

— Конечно, помогу. Без проблем, — спокойно отвечает он и делает шаг ко мне.

Его высокая фигура и широкие плечи отчего-то напрягают. Я даже не успеваю ничего сказать, как он резко подхватывает меня на руки. От неожиданности я вскрикиваю и инстинктивно вцепляюсь ему в плечо.

— Не бойтесь, — говорит он уверенно. — Вам сейчас нельзя наступать на ногу. Нужно лечь на ровное место.

Тамара Алексеевна уже суетится у двери, отпирая замок.

— Что же вы меня сразу на руки?! — возмущаюсь я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Я могла идти сама! Вы что?!

— Ага, вижу я, как вы могли, — усмехается он. — Кто ж такую красивую так умудрился обидеть? — чувствую, как его рука мягко ложится мне на попу, я тут же убираю его руку.

— Руку уберите! Совсем что ли?! — резко отвечаю я. — Сама оступилась.

— Что, спасателю нельзя даже за попу потрогать?

Вижу, как он усмехается, словно его это всё забавляет. Я уже ничего не отвечаю, просто игнорирую. Я вот даже и понятия не имею, кто он такой. Может, маньяк какой-то. Здесь давно поменялось столько соседей.

Он заносит меня в квартиру и осторожно укладывает на диван, но тут же наклоняется и тянется к моему кроссовку.

— Обувь нужно снять и скорую вызвать. Мало ли — перелом или трещина… — его рука осторожно поднимает мне брюки, слегка поглаживая ногу, я понимаю, что делов не будет.

— Не надо! Я сама! — быстро опережаю его и наклоняюсь, не давая дотронуться. — Справлюсь.

— Упрямая вы, — хмыкает он. — Я ж помочь хотел. Вон, тушь размазалась… Пили, что ли, да споткнулись на ровном месте?

— Да вы вообще понимаете, что говорите?! — вспыхиваю я. — Схватили меня без спроса, теперь ещё умничаете! Ничего я не пила! Могу дыхнуть вам в трубочку, если надо!

— Миш, всё, хватит. У неё проблемы семейные, а ты тут со своими подколами, вроде взрослый мужик, — вмешивается Тамара Алексеевна, смеясь и разводя руками. — Ты можешь идти. Мы с Элечкой сами разберёмся и скорую вызовем.

Он пожимает плечами, явно не обижаясь.

— Ладно, как знаете. Я хотел как лучше.

— Да… идите, Миша, — говорю я уже заметно спокойнее. — Спасибо за помощь. И простите, что разбудили, — добавляю с явным оттенком сарказма и окидываю его язвительным взглядом.

Он ловит мой тон, приподнимает брови, словно подмигивая, и усмехается уголком губ.

— Ничего, бывает, — бросает он и неспешно направляется к выходу. — Я, кстати, могу, если что, отвезти в больницу…

— Не надо! Справлюсь! — вскрикиваю я, и он крутит пальцем у виска.

Дверь за ним закрывается. Какой же наглец, думаю я про себя. Позволяет себе так выражаться… Хам… Лучше бы совсем не помогал… еще и лапает…