Мастерская гудела, как потревоженный улей. Воздух звенел от голосов и топота ног. Я стояла у верстака, пытаясь объяснить что-то даме в чепце. Её взгляд скользил мимо меня. Цеплялся за полки, за Пыльника на этажерке, за мои рабочие руки.

— Мне нужно, чтобы будуар вызывал ощущение утренней росы в саду герцогини Ортанской! — выдохнула она. Запахло увядающими розами.

— Герцогиня жила триста лет назад, — осторожно заметила я. — Её сады славились ядовитыми растениями.

— О, тем интереснее! — воскликнула дама, не слушая. — Будем считать это метафорой! Вы же гений! Когда сможете начать?

За её спиной топтались двое. Молодой человек с томиком стихов хотел «гармонизировать» мансарду для вдохновения. Жена торговца требовала столик, «как у Превосходительства, только позолоченнее».

Тилли металлась между ними. Пыталась записывать. Её блокнот превратился в хаос: «роса», «яды», «мансарда», «позолота». Её глаза были круглыми от паники.

Я поймала её взгляд. Жестом показала на дверь в жилую часть. Она кивнула с облегчением. Начала мягко выпроваживать очередь. Ссылалась на «срочный гильдейский вызов».

Дверь закрылась за последним визитёром. Воцарилась давящая тишина. Пыльник сполз с полки. Начал вылизывать лапу с видом глубокого презрения.

Я опустилась на табурет. Провела руками по лицу. Пахло чужими духами, потом и пылью.

— Мастерица, — Тилли протянула глиняную дощечку. Она была доверху завалена визитными карточками и записками. — И это ещё… почтовый нетопырь принёс пачку.

Взяла одну карточку. Тяжёлый пергамент, вензель. «Граф де Ланир выражает восхищение и просит осчастливить своим вниманием его скромную виллу…». Внизу — приглашение на светский раут.

— Гильдия тоже прислала, — Тилли положила поверх графского приглашения простой лист с печатью. «Приглашение для Мастера-Гармонизатора А. Светлоручки на торжественный приём по случаю официальной регистрации новой специализации. Гильдия Магов. Формальный дресс-код обязателен».

Я уставилась на слова «формальный дресс-код». В ушах снова загудело. Но теперь это был гул иного рода. Не страха. А полной, абсолютной растерянности. Я победила дракона в его логове. И теперь не знала, что надеть на бал в его честь.

— Что будем делать? — прошептала Тилли.

Взглянула на Пыльника. Он закончил умываться. Уставился на меня. Потом вдруг чихнул. Отрывисто, громко. Будто говорил: «Ну и встряску вы устроили. Теперь разгребайте».

Уголки моих губ дрогнули. Потом я рассмеялась. Коротко, с надрывом.

— Знаешь, Тилли, — сказала я, откладывая приглашение. — Сначала мы заварим очень крепкий чай. Потом сожжём половину этих записок. А потом… потом подумаем, как не сойти с ума от собственной популярности. И как сшить платье, в котором можно будет дышать.

Идея сжечь что-то, хотя бы бумагу, вдруг показалась дико привлекательной.

Пыльник мурлыкнул одобрительно. Кажется, он тоже был не прочь что-нибудь подпалить. В знак протеста против вторжения в его личное пространство.

Три дня мы провели в состоянии осаждённой крепости. Я пыталась работать — перетягивала те самые табуреты для пекаря. Каждый стук молотка заглушал новый стук в дверь. Тилли теряла голос, объясняя, что запись ведётся. Бесполезно.

На четвертый день, ближе к вечеру, стук раздался снова. Твёрдый, негромкий, но настойчивый. Я вздохнула, отложила кожу. Кивнула Тилли. Та открыла с видом обречённого солдата.

В дверь вошёл Эрвин. Но не один. Рядом с ним шла женщина. Немолодая, строгая. Волосы убраны в тугой, без единой выбившейся пряди, серебряный узел. Платье — тёмно-серое, простого покроя, но безупречно сидящее. Её взгляд сразу оценил мастерскую. Быстро, без суеты. Уловил бардак на столе, испуганную Тилли, мою запачканную краской одежду.

— Мастерица Светлоручка, — кивнул Эрвин. Его тон был деловым. — Позвольте представить Марту Клермон. Бывший старший секретарь суда первой инстанции.

Марта слегка наклонила голову. Её движения были экономными, точными.

— Госпожа Клермон обладает необходимым опытом для наведения порядка в документообороте и планировании, — продолжил Эрвин. — Она временно свободна. Я предложил ей рассмотреть вашу вакансию.

Я смотрела на Марту. Она смотрела на меня. Её глаза были серыми, спокойными и невероятно усталыми. Но в этой усталости была сила. Сила человека, который видел всё и уже ничего не боится.

— Я буду вести ваш график, фильтровать клиентов и отвечать на корреспонденцию, — заговорила она первая. Голос у неё был низким, ровным, как поверхность глубокого пруда. — Вы говорите мне, с кем хотите работать. Я обеспечиваю встречу. Отсекаю праздных. Веду переговоры по срокам и предоплате. Моя ставка — вот такая, — она назвала сумму. Честную, даже щедрую. — Мой принцип — никаких скидок «по знакомству» без вашего прямого указа. Никаких внезапных визитов. Рабочий день начинается в восемь, заканчивается в шесть. В воскресенье — выходной.

Она закончила. Стояла, ожидая. Я была ошеломлена. Это была не кандидатка. Это было готовое решение. Спасение.

— А… а как вы с клиентами? — сглотнула я. — Некоторые бывают… настойчивые.

Уголок рта Марты дрогнул. Едва заметно.

— У меня есть опыт общения с должниками, пытающимися скрыть имущество, и с родственниками, оспаривающими завещания, — сказала она сухо. — Дворянка, желающая «росы в ядовитом саду», не относится к категории сложных.

Я едва удержалась от смеха. Она уже всё поняла. Всё.

— Но это же… хаос, — я махнула рукой на стол с бумагами.

— Хаос — это отсутствие системы, — поправила она. — Я систему создам. Вы получите чистое пространство для творчества. А этот… — её взгляд скользнул по груде записок, — ментальный мусор будет утилизирован.

Посмотрела на Эрвина. Он стоял, слегка скрестив руки, с обычным своим невозмутимым видом. Но в его глазах читалось молчаливое: «Ну?»

— Когда вы можете начать? — спросила я Марту.

— Завтра утром, — ответила она без колебаний.

— Нанимаю.

Марта кивнула. Достала из складок платья маленький блокнот и серебряный карандаш.

— Прекрасно. Теперь, для начала: все текущие письменные запросы — мне. Все визиты без предварительной договорённости — отклоняются. Сегодня я займусь сортировкой этого, — она указала карандашом на стол. — Завтра к десяти представлю первый вариант расписания и список потенциальных клиентов, соответствующих вашим, как я понимаю, критериям: реальная потребность, адекватные запросы, платёжеспособность.

Она сделала паузу, посмотрела на Тилли.

— Вы — помощница?

Тилли кивнула, замирая.

— Отлично. Ваша задача — готовить материалы к встречам и следить за чистотой в рабочей зоне. Я займусь остальным, — она повернулась ко мне. — У вас есть час? Чтобы обозначить основные принципы отбора.

Я могла только кивать. Чувствовала, как с плеч спадает гиря. Невесомая, но выматывающая гиря беспорядка.

Эрвин, видя, что дело улажено, кивнул нам обеим.

— Мне нужно в архив. Марта, вы знаете, где меня найти. Мастерица, — он поклонился и вышел.

Марта подошла к столу. Аккуратно отодвинула в сторону мои инструменты. Поставила свой блокнот. Взгляд её стал сосредоточенным, охотничьим.

— Итак, начнём. Первое правило: мы работаем для вас, а не вы для всех. Запомните это. Второе: время — ваш главный ресурс. Его не продают дёшево.

Я слушала. И впервые за несколько дней дышала полной грудью. Воздух снова пах деревом и тканью. А не отчаянием.

Мы сидели в моей комнате — я, Марта и приглашённая портниха, мадам Лусен. Стол был завален образцами тканей. Шёлк, бархат, парча. Все они переливались, давили, кричали.

— Это невозможно, — сказала я в пятый раз, отодвигая кусок лилового бархата, расшитого серебряными звёздами. — Я в этом задохнусь. И ослепну.

Мадам Лусен вздохнула. Она была искуснейшей портнихой в районе Холма Созерцания. Но её представление о «формальном дресс-коде» явно расходилось с моим.

— Дорогая мастерица, вы теперь — лицо новой специализации! Вас будут рассматривать в лупу! — убеждала она.

— Именно поэтому я не хочу выглядеть как новогодняя ёлка, — парировала я, находя в куче тёмно-синий шёлк. Простой, матовый, благородный. — Вот. Этот.

— Это… слишком просто для Гильдии, — скептически покачала головой мадам Лусен.

Марта, молча наблюдавшая до сих пор, подняла глаза от своего блокнота.

— Мастерица права, — сказала она своим ровным голосом. — Она не дворянка, пытающаяся выделиться. Она — профессионал, представляющий новое направление. Её платье должно говорить о её работе, а не о её тщеславии.

Мадам Лусен задумалась.

— Хм… Вы говорите о… стиле, отражающем суть?

— Да, — я оживилась. — Чистые линии. Качественная ткань. И… детали. Которые отсылают к моему ремеслу.

Мы склонились над эскизами. Через час родился компромисс. Платье из того самого тёмно-синего шёлка. Строгий, почти архитектурный крой. Но вырез на спине предлагалось оформить не просто так, а шнуровкой. Изящной, тонкой, как на старинном корсете или… на обивке хорошего кресла. И пуговицы по линии плеча — не драгоценные, а деревянные, резные, похожие на те, что я использовала в проекте для Бруно.

— Это… неожиданно, — сказала мадам Лусен, но в её глазах вспыхнул интерес. — И сложно. Но я сделаю.

Когда портниха ушла с тканями и эскизами, я облегчённо выдохнула. Одна проблема решалась.

— Теперь протокол, — объявила Марта, перелистывая страницу. — Вам не нужно танцевать менуэты. Но основы — обязательны.

И вот, ближе к вечеру, в дверь постучали. Я открыла. На пороге стоял Эрвин. В обычном своём камзоле, с папкой под мышкой.

— Марта сообщила, что вам требуется консультация по светскому этикету, — сказал он, как доклад о погоде. — У меня есть час.

Он вошёл. Марта тут же подала ему чай и удалилась, сославшись на «неотложные письма».

Мы остались вдвоём. Внезапно стало очень тихо.

— Итак, — Эрвин поставил чашку, снял очки, протёр их. — Основные моменты. Вас будут представлять. Отвечайте лёгким наклоном головы. Не кивайте, как купец на рынке. Представиться в ответ можно, но не обязательно. Формула: «Мастер Анастасия Светлоручка. Очень приятно».

Он показал этот лёгкий, едва уловимый наклон. Получилось изящно и чуть насмешливо.

— Темы для разговора: погода, искусство в общем смысле, достопримечательности Лунной Гавани. Темы, которых следует избегать: политика, доходы, личная жизнь, сравнения с другими мастерами. Если спросят о вашем искусстве — отвечайте кратко и без технических деталей. «Я помогаю создавать комфортную среду» — вполне достаточно.

Я повторяла за ним. Чувствовала себя глупо. Но необходимо.

— Теперь — реверанс, — он встал. — Для нетитулованного дворянства и признанных мастеров — неглубокий. Так.

Эрвин сделал движение. Непринуждённое, естественное. Я попыталась повторить. Споткнулась о край ковра.

— Не смотрите на ноги, — поправил он. — Смотрите перед собой. Центр тяжести — здесь.

Он подошёл, осторожно положил руку мне на спину между лопаток. Его прикосновение было лёгким, но очень тёплым даже через ткань.

— Держите спину прямо. Не сутультесь. И… опускайтесь не так резко. Плавно.

Попробовала снова. На этот раз вышло лучше. Его рука всё ещё лежала на моей спине, направляя.

— Так. Лучше, — его голос прозвучал прямо у моего уха. Тихо. Тёплое дыхание коснулось кожи. У меня по спине пробежали мурашки. Совсем не от страха.

Я замерла. Он тоже. Рука на спине на мгновение стала чуть тяжелее. Потом он убрал её. Отступил на шаг.

— Этого будет достаточно, чтобы не опозориться, — сказал он, и его голос снова стал сухим, преподавательским. Он надел очки. — Главное — не паниковать. Большинство присутствующих будут заняты собой. Вас будут оценивать, но не съедят.

— Спасибо, — прошептала я. Голос звучал хрипло. — Это… очень помогает.

Эрвин кивнул.

— Удачи. И помните про «росу в ядовитом саду». Иногда лучше вежливо согласиться и забыть, чем спорить.

Он ушёл. Я осталась стоять посреди комнаты. Спина, где лежала его ладонь, ещё горела. В голове крутилась смешная мысль: вот бы он так же спокойно мог провести меня через весь этот бал. Держа руку на спине. Направляя.

Встряхнула головой. Фантазии. Глупые фантазии уставшего мозга. Но они были сладкими. Как обещание того самого пирога после всего этого безумия.

В день бала, глядя в зеркало, я видела не себя. Я видела «Мастера Светлоручку». Синее платье лежало идеально. Шнуровка на спине выглядела изящно и загадочно. Деревянные пуговицы на плече отливали тёплым медовым светом. Это был доспех. Красивый, уверенный. Сделанный по моей мерке.

Я надела его. Вдохнула. Выдохнула.

— Поехали, — сказала я своему отражению. — Покажем им, как гармонизатор ходит на балы.

Отражение улыбнулось мне в ответ. С лёгкой дрожью в уголках губ. Но улыбнулось.

Бальный зал Гильдии ослеплял. Тысячи свечей отражались в хрустальных люстрах, в позолоте лепнины, в паркете, отполированном до зеркального блеска. Воздух был густым от смеси запахов: дорогих духов, цветов, воска, пота и лёгкого, вездесущего озона магии.

Я стояла у входа, и у меня сжало живот от клаустрофобии. Море лиц, мантий, улыбок. Все говорили, смеялись, двигались. Это был живой, гремящий организм. И я была чужеродной клеткой в нём.

Марта, сопровождавшая меня как официальная помощница, тихо шепнула у самого уха:

— Дышите. Идите медленно. Смотрите чуть выше голов толпы. Найдите взгляд знакомого.

Кивнула, сделала шаг. Потом другой. Мое синее платье было тёмным островком в этом ярком потоке. Но его заметили.

Ко мне стали подходить. Сначала — молодые маги из исследовательских отделов. Глаза горят любопытством.

— Мастерица Светлоручка! Мы читали отчёт де Лордана! Потрясающе! Как вам удалось рассчитать смещение энергетических потоков без стандартных матриц?

Я улыбалась, отвечала общими фразами о «внимании к естественному свету и материалам». Они кивали, восхищённые, и отступали, унося с собой какую-нибудь заумную теорию, которую сами же и придумали.

Потом подплыли дамы. Знатные, в бриллиантах.

— Ах, милая, какое очаровательное платье! Такое… простое. И шнурочки сзади — это у вас намёк на что-то?

— На качественную работу, — отвечала я с той самой лёгкой, едва уловимой улыбкой, которой учил Эрвин. — Шнуровка должна быть надёжной и красивой. Как и всё в доме.

Одна из дам фыркнула. Другие захихикали. Но интерес в их глазах был неподдельным.

Я искала его. Сначала неосознанно. Потом — целенаправленно. И нашла. В дальнем конце зала, у высокого окна. Он стоял в небольшой группе пожилых магов. Слушал, кивал. Его осанка была безупречна. Мантия сидела идеально. Он выглядел как часть этого мира. Незыблемой, правильной его частью.

И в этот момент он поднял глаза. Взгляд скользнул по залу. Остановился на мне. На секунду. Потом он едва заметно кивнул. Один раз. Чётко. Как сигнал: «Я здесь. Держитесь».

И стало легче. Намного.

Потом был танец. Меня пригласил молодой граф, дальний родственник кого-то из Совета. Он флиртовал открыто, нагло. Вёл в вальсе слишком быстро. Я старалась не сбиться с шага, помня наставления. Но на втором круге он сделал неожиданное пируэт. Моя нога запуталась в подоле. Я наступила ему на ногу. Твёрдо.

— Ой! — вскрикнул он скорее от удивления, чем от боли.

Музыка не остановилась. Я отпрянула, покраснев.

— Простите, граф. Я… не слишком опытный танцор.

Он посмотрел на меня. На моё смущённое лицо. И вдруг рассмеялся. Искренне.

— Ничего, ничего! Зато запомню! — он подмигнул. — Танцуйте со мной ещё, мастерица, и я рискую остаться без пары сапог!

Мы продолжили. Уже медленнее. И это уже не было битвой. Это было просто танцем. Неуклюжим, смешным, но настоящим.

Скандала не случилось. Только пара улыбок вокруг. Я пережила это. И даже не умерла от стыда.

Позже, у стола с прохладительными, я поймала его взгляд снова. Он стоял теперь один, наблюдая. И в его глазах читалось не осуждение. А то самое, редкое, почти неуловимое одобрение. «Справилась».

Взяла бокал фруктовой воды. Выпила. Вкус был сладким, холодным, освежающим. Как победа. Маленькая, человеческая победа над обстоятельствами. Над страхом. Над этим целым морем чужих глаз.

Я была здесь. И меня не съели. Более того, некоторые, кажется, были даже рады меня видеть. Эта мысль грела сильнее любого камина.

Вернулась домой глубокой ночью. Скинула неудобные, изящные туфли прямо у порога. Босые ноги утонули в прохладном, шершавом ворсе половика. Блаженство.

Зажгла масляную лампу на кухне. Мягкий, тёплый свет заполнил знакомое пространство. Запахло сушёными травами, деревянными полками, покоем.

Пыльник выполз из своего домика. Потянулся, зевнул, показав ряд мелких острых зубов. Подошёл, уткнулся мордой в мою юбку.

— Всё, командир, — прошептала я, наклоняясь к нему. — Выжили. Даже потанцевали. Немного.

Он мурлыкнул, требуя компенсации за долгое одиночество.

Налила себе воды. Пила долго, большими глотками. Горло пересохло от постоянных улыбок и разговоров.

Раздался тихий, но чёткий стук в дверь. Не в парадную. В ту, что вела из мастерской прямо в кухню.

Я насторожилась. Взглянула на часы — далеко за полночь. Кто?

Подошла, приоткрыла. На пороге стоял Эрвин. Всё ещё в официальном камзоле, но без мантии. Галстук был ослаблен. Волосы, обычно собранные в безупречный хвост, немного растрепались и выбились на лоб. Он держал в руках свою папку.

— Марта сообщила, что вы вернулись, — сказал он. Голос звучал чуть хрипло, устало. — Я… хотел убедиться, что вы в порядке. И отдать отчёт по первым финансовым поступлениям за регистрацию специализации. Их нужно подписать.

Молча отступила, впуская Эрвина. Он переступил порог, огляделся. Его взгляд скользнул по простой деревянной мебели, по глиняной посуде на полках, по Пыльнику, усевшемуся на стул и внимательно наблюдающему.

— Садитесь, — сказала я. — Чай?

Он кивнул, сел за кухонный стол. Поставил папку. Я поставила на огонь чайник, насыпала заварку — смесь мяты, ромашки и чего-то горьковатого, местного.

Мы молчали. Тишина была не неловкой. Усталой, мирной. Чайник зашипел. Я разлила чай по кружкам, поставила перед ним. Села напротив.

Эрвин снял очки, положил их на папку. Протёр переносицу.

— Вы держались достойно, — сказал он наконец, не глядя на меня, а глядя в пар, поднимающийся от чая. — Для первого подобного мероприятия — более чем. Тот инцидент с танцем… его уже забыли. Насмешку графа восприняли как его неудачную шутку. Запомнили ваше платье. Оно… производит впечатление.

Я улыбнулась. Не светской улыбкой. Настоящей.

— Спасибо. И… что кивнули тогда. Это помогло.

Он поднял глаза. Взгляд его без очков казался более открытым. Усталым, но мягким.

— Это была необходимая координация, — ответил он с лёгкой, едва уловимой иронией. — Чтобы убедиться, что мой «оптимизатор» не вышел из строя под давлением социума.

Я рассмеялась. Коротко, тихо.

— Пока держится. Благодаря хорошей «системе». И фильтру в виде Марты.

— Марта — это сила, — согласился он, делая глоток чая. — Она наведёт порядок. У неё это в крови.

Эрвин отпил ещё. Мы сидели так, в тишине. Не как мастер и чиновник. Не как учитель и ученица. Как два очень уставших человека, переживших долгий, сложный день. И нашедших тихую пристань, чтобы просто посидеть. Не нужно было говорить.

Пыльник спрыгнул со стула, подошёл, улегся у его ног. Эрвин посмотрел на него, потом осторожно протянул руку, погладил по голове между ушами. Пыльник заурчал, блаженно зажмурился.

— Он вас признал, — заметила я.

— Вероятно, почуял запах архива и порядка, — сухо ответил Эрвин, но не убирал руку.

Он допил чай. Посмотрел на пустую кружку. Потом на меня.

— Мне пора. Завтра рано, — он встал, надел очки, взял папку. — Отчёты… можно подписать завтра. Днём.

— Хорошо, — кивнула я, поднимаясь. — Спасибо, что зашли.

Он стоял у двери. Смотрел на меня. Взгляд его был странным — оценивающим, но без холодности.

— Спите хорошо, мастерица.

— И вы, господин де Лордан.

Эрвин кивнул. И вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Я осталась стоять посреди кухни. Пахло чаем и его лёгким, знакомым запахом — бумаги, дерева, чего-то чистого и строгого. Пыльник свернулся клубком на полу, на том месте, где только что сидел Эрвин.

Убрала кружки. Погасила лампу. Пошла в спальню. Усталость накрыла с головой, но это была хорошая, чистая усталость. После битвы, которую не проиграли. После бала, на котором выстояли.

И после тихого чая на кухне, который значил, возможно, гораздо больше, чем любой бал. Потому что в нём не было масок. Была только усталость, тишина и тёплая кружка в руках. И это было самое настоящее волшебство из всех, что я знала.