Голова была тяжёлой, налитой свинцовой ватой. Мысли пробивались сквозь неё медленно, с трудом, как сквозь плотный туман. Я открыла глаза. Узнала потолок своей комнаты — трещину над окном, пятно от протечки в углу. Знакомые, родные изъяны.

Тело не слушалось, было чужим, разбитым. Каждая мышца отзывалась глухой, разлитой болью. Сдвинула одеяло. Холодный воздух комнаты обжёг кожу. С трудом села, свесив ноги с кровати. Пальцы ног уткнулись в прохладный, шершавый половик.

Рядом что-то пошевелилось. Тёплый, пушистый комок прижался к голой щиколотке, тычется влажным носом в косточку. Пыльник. Уши-локаторы трепетали, огромные глаза смотрели снизу вверх, полные немого укора.

Я потянулась, погладила его между ушами. Шерсть под пальцами была неожиданно мягкой, живой. Он издал долгое, горловое урчание, которое отозвалось вибрацией где-то под рёбрами. Простой, понятный звук.

— Соскучился, командир? — голос вышел сиплым, чужим.

Пыльник в ответ ткнулся головой в ладонь, требуя продолжения. Его довольное фырканье разорвало ледяную плёнку, сковавшую грудь с того самого утра. Я вдохнула полной грудью. Пахло домом.

Поднялась. Ноги подкосились, пришлось ухватиться за спинку стула. Дерево было твёрдым, надёжным. Сделала несколько шагов к столу, где царил привычный творческий хаос.

Руки сами потянулись навести порядок. Но пальцы замерли над листом с недорисованным узором для подушки. Линии расплывались. Голова отказывалась рождать образы. Пустота.

Из-за перегородки донесся лёгкий стук, затем скрип открываемой двери мастерской. Тихие, осторожные шаги. Тилли. Она появилась на пороге, держа в руках два глиняных кружка. Её лицо было бледным, с синяками под глазами, но она пыталась улыбнуться.

— Доброе утро, мастерица. Я… чай сделала. Крепкий.

Она поставила кружку передо мной. Пар поднялся столбиком, понёс с собой терпкий, травяной запах. Я обхватила кружку ладонями. Жар прожигал кожу, но это было хорошее, ясное ощущение. Реальное.

— Спасибо, Тилли.

Она кивнула, села на табурет напротив, уставилась в свой кружок. Мы молча пили. Горячая жидкость обжигала язык, согревала изнутри.

— Что… что будем делать? — наконец спросила она, не поднимая глаз.

Вопрос повис в воздухе. Давить в угол страх? Или…

Я отпила ещё глоток, поставила пустую кружку с чётким стуком.

— Работать. Нам светит клиентка Лиана — ей нужны покрывала в детскую для подруги. И старый заказ от пекаря с Рыбного ряда — перетяжка табуретов. На столах лежит.

Тилли подняла на меня взгляд. В её глазах мелькнуло недоумение, затем понимание. Она кивнула, один раз, резко.

— Сейчас принесу эскизы.

Она вскочила и вышла. Я осталась сидеть, сжимая пустую кружку. Мастерская обступила со всех сторон знакомым шумом. Здесь пахло деревом, тканью, жизнью.

Потянулась к ближайшему мотку пряжи — грубой, некрашеной овечьей шерсти. Взяла спицы. Пальцы сами вспомнили движение. Первая петля, вторая. Монотонный, медитативный ритм. С каждым щелчком спиц внутренняя дрожь чуть затихала.

Пыльник запрыгнул на стол, уселся рядом, уронил голову на лапы и наблюдал, как двигаются спицы. Его хвост медленно подрагивал в такт. Создавалось ощущение, будто мы вдвоём ткём не просто шарф, а какую-то защитную паутину, нить за нитью отгораживаясь от внешнего мира. Смешно. И успокаивающе.

— Вот так, — пробормотала я ему. — Ничего сложного. Сейчас довяжем этот ряд и… может, пирог испечём? Яблоки ещё с прошлой недели лежат, морщатся.

Пыльник мурлыкнул одобрительно. Мысль о простом, глупом пироге вдруг показалась гениальной. Не заказ. Не экзамен. Пирог. С корицей.

Щелчок спиц. Ещё один. Дыхание выравнивалось. Это был якорь.

Стук в дверь мастерской раздался на второй день, в разгар обеда. Резкий, уверенный. Не клиентский. Тилли вздрогнула, бросила взгляд на меня. Я положила ножницы, вытерла руки о фартук.

— Открой.

Дверь распахнулась, впустив полосу слепящего дневного света. В проёме стоял Калеб. Он был безупречен — яркий камзол из узорчатого бархата, лёгкая небрежность в укладке волос, ослепительная улыбка, которую он включил, едва увидев меня.

— Настенька! Солнце моё! — он переступил порог, широко расставив руки, будто собирался обнять. Запах дорогих духов, пряный и тяжёлый, накрыл привычные запахи мастерской. — Слышал, ты бросила вызов самому небожителю. Отчаянная! Как держишься, золотце?

Он говорил громко, весело, заполняя собой всё пространство. Пыльник, дремавший на полке, фыркнул и забился глубже в тень.

— Жива, — сухо ответила я, не двигаясь с места. — Чему обязан, Калеб?

— Обижаешь! Старому другу навестить нельзя? — он подошёл ближе, окинул мастерскую быстрым, оценивающим взглядом. Его глаза, весёлые и пустые, скользнули по незаконченным работам, задержались на моём лице. Улыбка не дрогнула, но в уголках глаз появились лучики мелких морщинок. — Волнуюсь за тебя. История громкая. А с Гордеем шутки плохи. Он, говорят, зубы точит.

— Пусть точит, — я скрестила руки на груди. Фартук был грубым под пальцами. — У меня лицензия. Всё по правилам.

— Правила… — Калеб медленно покачал головой, сделал театральную паузу. — Правила, дорогая, пишут те, у кого больше власти. А ты знаешь, у кого её больше? — он подмигнул. — У меня тут… связи. Кое-кто в Гильдии должен мне небольшие услуги. Если что-то пойдёт не так — могу замолвить словечко. Уладить вопросы.

Он подошёл вплотную, понизил голос до конфиденциального шёпота. Дыхание пахло мятной жвачкой.

— Конечно, помощь помощи рознь. Рисковать просто так никто не станет. Но если бы у нас было… взаимовыгодное соглашение. Скажем, небольшой процент с будущих доходов твоего ателье. Как страховка. На всякий пожарный.

Лёд пробежал по спине. Он предлагал сделку. Опять.

— У меня нет будущих доходов для тебя, Калеб, — голос прозвучал ровно. — И никаких соглашений.

Его улыбка наконец сползла. Глаза стали холодными, как стеклянные бусины.

— Не торопись отказываться. У меня, между прочим, есть информация. О некоторых… несоответствиях в процессе твоей последней работы. Мелочи, конечно. Но в умелых руках…

Угроза повисла в воздухе, густая и липкая.

Я посмотрела ему прямо в глаза. Вдохнула. Выдохнула.

— Если у тебя есть информация, неси её в Комиссию. Я устала играть в твои игры, Калеб. Устала от твоего «золотца» и твоих процентов. Уходи.

Он замер, изучая моё лицо. Искал трещину, сомнение. Не нашёл. Плечи его опустились, лицо исказила гримаса раздражённого пренебрежения.

— Как знаешь. Набивай себе цену. Посмотрим, как ты будешь петь, когда тебя вышвырнут из Гильдии вон. Удачи, «мастерица».

Он развернулся, небрежно махнул рукой и вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла в окне.

Тишина после его ухода была громче любого шума. Тилли стояла, прижав ладони ко рту. Я разжала скрещенные руки. Пальцы онемели.

Он ушёл. Но его слова остались. «Несоответствия». Что, если он не блефует? Что, если провал уже предрешён?

Пыльник спрыгнул с полки, подошёл, потёрся о ногу. Его тёплый бок, упругий и живой, стал якорем. Я наклонилась, почесала его за ухом.

— Ничего, — прошептала я. — Он просто… продаёт страх. А у нас с тобой, командир, сегодня план — испечь тот самый пирог. С двойной порцией корицы. Чтобы вся мастерская пропахла. А?

Пыльник мотнул головой, будто соглашаясь. Мысль о пироге, таком простом и глупом, снова показалась оружием. Острым, сладким и очень эффективным против слов Калеба.

Третий день ожидания начался с гула в висках. Я пыталась вырезать лекало, но нож скользил. Бросила. Сидела, глядя в окно.

Стук в дверь — тяжёлый, тупой, будто стучали костяшками пальцев. Я вздрогнула, поднялась. Открыла.

На пороге стоял Гориус. Каменная пыль седым инеем покрывала плечи его поношенного плаща. Его грубое лицо было непроницаемо. Он молча протянул мне длинный, узкий свёрток.

— Держи.

Я взяла. Свёрток оказался на удивление тяжёлым.

— Это…

— Не болтай, — он отрезал, не глядя мне в глаза. — Чтоб не отвлекалась на ерунду. В работе — голова, а не руки, должны дрожать.

Он развернулся и зашагал прочь. Я развязала шпагат. Под грубой тканью лежали спицы. Из какого-то тёмного, почти чёрного камня, отполированного до зеркального блеска. Идеально сбалансированные. Инструмент мастера. Дорогой. Бесценный.

Я сжала их в ладони. Камень постепенно принимал тепло кожи. Уголки губ сами потянулись вверх. Грубиян. Скрытый романтик.

Ещё не успела прийти в себя, как в дверь постучали снова — лёгкое, несмелое поскрёбывание. На пороге стоял Бруно. Его халат был чистым, но волосы всклокоченными.

— А, вы… живы. Хорошо, — он засовывал руку во внутренний карман, что-то там нащупывал. — Держите. Капелька. Для концентрации. Без магии. Чистая вытяжка из гингко и шалфея. На кончике ножа — в чай. Не больше, — он сунул мне маленькую склянку из тёмного стекла. Жидкость внутри была цвета старого мёда. — Голова проясняется. Нервы успокаивает. Проверено.

Он кивнул, быстренько, несколько раз, и засеменил прочь, бормоча себе под нос что-то про «нестабильные эфиры».

Я стояла со спицами в одной руке и склянкой в другой. Ком в горле мешал дышать.

Дверь распахнулась без стука — её буквально ворвалась Лиана. Она несла в руках круглый пирог, от которого валил пар и несся сладкий запах корицы и печёных яблок. За ней робко жаллась её подруга Кора.

— Анастасия! — Лиана сияла. — Мы тут с Корой сговорились, пока вы там с небожителями битву вели! Все только и говорят о вашем смелом заказе! Все болеют за вас! Вот, держите, с пылу с жару. Подкрепление!

Она поставила пирог на стол, отломила краешек, сунула мне прямо в руки. Тесто было рассыпчатым, тёплым, яблоки таяли во рту. Вкус детства.

— Мы вам не помешали? — тихо спросила Кора. — Просто… мы хотели поддержать.

Я покачала головой, не в силах вымолвить слово.

Пыльник, привлечённый запахом, подскочил к столу, встал на задние лапы. Лиана рассмеялась, отломила ему крошечный кусочек.

— И тебе, защитник!

В этот момент в дверь постучал мальчишка-посыльный. Он протянул мне свёрнутый в трубочку чистый лист.

— Вам. От синьора Альдо.

Я развернула. Там, выведенным чётким, экономным почерком, стояло всего три слова: «Рациональный подход обычно побеждает истерику. А.»

Я опустила лист. Посмотрела на стол. Каменные спицы. Склянка с эликсиром. Пирог. Простые, бесценные дары. Они стояли вокруг — Гориус, Бруно, Лиана, Кора, даже старый скряга Альдо. Они были здесь.

Камень страха в груди не исчез. Но вокруг него выросла стена. Неровная, пёстрая, живая.

— Спасибо, — сказала я тихо. И впервые за три дня это слово было наполнено не горечью, а чем-то тёплым и крепким.

Тилли осторожно взяла пирог.

— Я… нарежу? И чаю нового заварю. С травами. Для всех.

— Давай, — кивнула я. — А знаешь, Тилли, у меня появилась фантазия. Когда всё это закончится — хорошо или плохо — мы устроим здесь праздник. Небольшой. Пригласим всех, кто приходил. Испечём ещё три таких пирога. И… может, попросим Бруно сделать что-нибудь, от чего в воздухе будут искры, но безопасные. Для красоты.

Тилли засветилась.

— Правда?

— Абсолютно, — я взяла со стола каменную спицу, покрутила её в пальцах. Она ловила свет, отливая глубоким тёмным блеском. — Потому что дом — это не только стены. Это ещё и люди, которые в нём… время от времени едят пирог.

Смешно. Наивно. Но в этот момент эта фантазия казалась такой же реальной и важной, как и предстоящее заседание. Она была маяком. Чем-то, ради чего стоит пройти через всё.

Тишина ночи была густой, звенящей. Я лежала на спине, уставившись в потолок. Сон бежал от меня. Каждый раз, когда веки слипались, в голове вспыхивали образы: ледяной взгляд Гордея, безупречные покои…

Сердце стучало неровно. Перевернулась на бок, уткнулась лицом в подушку. Парусина была грубой. Не помогало.

С края кровати донеслось шуршание. Лёгкий топоток. Пыльник вспрыгнул на матрас, его вес мягко прогнул его рядом. Он обошёл кругом, потоптался, устроился. Потом тёплая, пушистая голова ткнулась мне под подбородок. Холодный нос коснулся кожи.

Я открыла глаза. В полумраке его глаза светились двумя зелёными, спокойными точками. Он смотрел на меня, не мигая. Потом лизнул запястье — грубоватым, шершавым языком.

— Не спится, командир? — прошептала я.

Он мурлыкнул в ответ, коротко, и снова уткнулся головой. Его урчание, низкое и размеренное, отдалось в костях. Я обняла его, притянула ближе. Он не сопротивлялся, его тело было расслабленным, тёплым живым грузиком на моей груди.

— А вдруг он войдёт, — начала я тихо, в темноту, в его шерсть, — и ничего не почувствует? Вдруг для него это просто… другая комната? Более тёплая, более мягкая, но просто комната? Вдруг я наивная дура, которая решила, что может дать совет богу?

Слова вырывались наружу, тихие, липкие.

— Он спит по четыре часа в сутки. У него власть над стихиями. У него лицо из камня. Что он может понять в запахе дерева? В трещинке на брусе? В… камне в чаше?

Пыльник вытянул шею, лизнул мне подбородок. Потом устроился снова, его урчание стало громче, настойчивее.

Я закрыла глаза, вжалась лицом в его шерсть. Вспомнила тот момент в покоях. Трещинку на дереве. Твёрдость под пальцами. Уверенность, которая тогда поднялась из самой глубины. Из знания, что дерево — прочное.

Так же я знала каждый штрих в той комнате. Каждый выбор. Это не было надеждой. Это было знанием. Как знать, что стул, который ты сделал, не развалится.

Я не предлагала ему уют. Я предлагала инструмент. Возможность. Чашу, которую можно наполнить. Или оставить пустой. Огонь, который можно зажечь. Или нет. Это был не дар. Это был вопрос.

И странно, в этой темноте, с этим мурлыкающим существом на груди, мысль о вопросе, заданном Верховному Магу, уже не казалась дерзостью. Она казалась… смешной. В хорошем смысле. Как если бы я принесла грозному дворовому коту не рыбу, а пёрышко на верёвочке. «Вот, — сказала бы. — Можешь играть. А можешь проигнорировать. Но это пёрышко здесь. На всякий случай».

Уголки губ дрогнули в улыбке. Пыльник, почувствовав вибрацию, урчал ещё громче.

— Ладно, — прошептала я. — Ладно, Пыльник. Будь что будет. Но эту комнату… я сделала правильно. А теперь давай представим, что будет, если всё получится. Не просто лицензию. А… ну, скажем, Эрвин придёт с отчётом. Очень сухим. И я ему предложу чай. Не гильдейский, а наш, травяной. И он снимет очки, протрёт переносицу. И… скажет что-нибудь вроде: «Логичный результат». А в углу его губ будет та самая, едва заметная искорка. Та, что бывает, когда он доволен, но признаться в этом не может.

Фантазия была тихой, тёплой и совсем нестрашной. Пыльник мурлыкал в такт. Дыхание выровнялось. Страх отполз в угол, притих.

Я обняла его крепче. Глаза закрылись. Сон подкрался мягко, убаюканный урчанием и глупой, светлой картинкой: два человека, чай и невысказанная, но понятная обоим фраза — «у нас получилось».

Утро десятого дня было серым, безветренным. Воздух висел тяжёлым, влажным покрывалом. Я сидела за столом, пыталась вдеть нитку в иголку. Третья попытка. Нить снова соскочила.

Я отодвинула иглу, сжала кулаки.

В мастерской было тихо. Тилли молча раскраивала ткань. Пыльник спал на своём домике. Каждая секунда гудела в ушах.

Стук в дверь прозвучал как выстрел. Чёткий, твёрдый, официальный.

Лёд пробежал от копчика до затылка. Я встала. Ноги были ватными.

Тилли выглянула из-за перегородки, её лицо стало восковым.

— Открой.

Она кивнула, подошла к двери, откинула засов. На пороге стоял посыльный в ливрее Гильдии. Его лицо было бесстрастным, как маска. В руках он держал длинный, плотный конверт из пергамента, запечатанный огромной восковой печатью.

— Анастасии Светлоручке, — произнёс он без выражения, протягивая конверт.

Я взяла. Конверт был тяжёлым, шершавым под пальцами. Печать — тёмно-красный воск с оттиском герба Гильдии — была безупречной.

Посыльный кивнул, развернулся и зашагал прочь.

Я стояла, держа конверт. Тилли смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Откройте.

Я повернулась, подошла к столу. Поставила конверт, провела пальцем под сургучом. Он поддался с глухим щелчком. Внутри лежал сложенный втрое лист плотной бумаги. Развернула.

Чернила были чёрными, чёткими. Официальный шрифт. Я пробежала глазами по строчкам.

«…явиться в Зал Совета… оглашение результатов экспертной оценки… решение вопроса о постоянной лицензии…»

Ни «благодарим». Ни «порицаем». Сухой приказ явиться для оглашения приговора.

Я опустила лист. Ладони вспотели.

— Мастерица? — голос Тилли прозвучал издалека.

Я подняла голову, посмотрела на неё. Потом на спящего Пыльника. На свою мастерскую. Всё, что я построила. И сейчас всё это висело на волоске.

Медленно выдохнула. Сложила письмо. Подошла к вешалке, сняла с неё платье. То самое, синее. Надела его. Ткань была прохладной, гладкой. Подошла к осколку зеркала, поправила волосы.

В зеркале смотрела на меня не испуганная попаданка. Смотрела женщина с усталыми, но спокойными глазами. Мастер Анастасия Светлоручка. Та, что умела делать тёплые носки и тихие комнаты.

Страх никуда не делся. Он сжался в тугой, холодный узел. Но теперь я знала его имя.

Повернулась, подошла к дремлющему Пыльнику, наклонилась, поцеловала в мохнатую макушку. Он открыл один глаз, блеснул зелёным зрачком, мурлыкнул. Потом вдруг встал, потянулся, спрыгнул на пол и подошёл к двери. Уселся прямо перед ней, выпрямив спину и уши, как часовой.

— Что, провожать собрался? — спросила я, и в голосе прозвучала слабая, но настоящая улыбка.

Он издал короткий, уверенный звук — не мурлыканье, а что-то вроде «прр-хм!». Совсем как Эрвин, когда что-то одобряет, но не хочет проявлять эмоций. Нелепое, милое сравнение.

Я накинула плащ, взяла конверт.

— Ладно, часовой. Держи оборону. Я вернусь. И тогда… обещаю, будет тот самый праздник. С пирогом. Может, даже с двумя.

Кивнула Тилли, которая стояла, прижимая к груди ножницы.

— Запри мастерскую. Никого не впускай.

Она кивнула.

Я открыла дверь. Серый свет хмурого утра ударил в лицо. Пыльник сидел на пороге, провожая меня взглядом. Я шагнула на улицу, направилась к серым стенам Гильдии. Страх шёл рядом. Но вместе с ним шла и твёрдая, тихая уверенность. Я сделала всё, что могла. А сейчас шла получить свой приговор. И, чёрт побери, какой бы он ни был — я была готова его выслушать. Потому что за спиной оставался дом. И люди в нём. И обещание праздника.