Советская женщина 1970-х чувствовала, что должна соответствовать множеству ожиданий: работать и воспитывать детей, быть сильной и при этом женственной, нести ответственность за семью, но не претендовать на роль ее главы, покорять новые вершины, но сначала найти «счастье в личной жизни». Советский мужчина, напротив, не всегда понимал, к чему ему стремиться.

«Эх, досуг, досуг… Слово какое-то неуклюжее „досуг“… „Женщины, боритесь за культурный досуг!“ Чушь какая-то… Досуг. Я лично увлекаюсь спортом – бегом. Туда бегом – сюда бегом. В каждую руку по сумке и… вверх-вниз: троллейбус – автобус, в метро – из метро. Магазинов у нас нет, живем больше года, а они все еще недостроены», – иронизировала героиня повести «Неделя как неделя» Натальи Баранской, вышедшей в 1969 году. По данным на начало 1960-х, без учета «бега туда-сюда» на оплачиваемую работу и домашний труд женщины тратили около 15 часов в день – в 2–2,5 раза больше, чем мужчины.

Справляться в одиночку было тяжело, и женщины кооперировались – разные поколения делили бытовые обязанности. В заботу о детях включались бабушки (тем более что молодые семьи чаще всего жили с родителями, не имея собственной жилплощади) – благодаря им тысячи советских детей учились читать, боялись серого волчка и проглотить вишневую косточку, впервые оказывались в церкви и верили, что шваброй пользуются только лентяйки.

Двойная нагрузка не была невидимой: ее измеряли социологи и экономисты и обсуждали партийные лидеры. Способы решения проблемы предлагались разные. Государство по-прежнему старалось создавать «необходимые социально-бытовые условия для сочетания счастливого материнства со все более активным и творческим участием в производственной и общественно-политической жизни». «Это было уже в то время, когда страна начала переживать очень серьезные трудности. И экономические, и социальные – начинается эпоха дефицита. В этих условиях реализовать все эти благие намерения было практически невозможно», – вспоминает Ольга Шнырова. Помимо того что господдержка требовала бюджетных затрат, у нее были и естественные ограничения: государство просто не могло взять на себя домашнюю уборку, ночные бдения у постели заболевшего ребенка или проверку уроков у него же.

Можно было бы разделить домашние и родительские обязанности поровну между женщинами и мужчинами. Еще в 1972 году социологи Леонид Гордон и Эдуард Клопов в книге «Человек после работы: социальные проблемы быта и внерабочего времени» сообщали, что «над мужчинами в наши дни почти не тяготеет своеобразное табу на участие в мелких бытовых закупках». А в 1977 году в новую Конституцию даже хотели включить положение о равных родительских обязанностях, но вместо этого в ней оказались две противоречащие друг другу статьи: одна провозглашала равенство мужчин и женщин в семейных отношениях, другая как бы делала женщин немного «равнее», гарантируя льготы, связанные с материнством. Как пишет доктор политических наук, специалист по гендерным исследованиям Светлана Айвазова в книге «Русские женщины в лабиринте равноправия», это вполне соответствовало противоречиям между общественной жизнью и реальной советской семьей, «которая перестала быть чисто патриархальной, но еще не стала эгалитарной, партнерской».

Вместо того чтобы полностью выйти из патриархальных отношений, женщины, по сути, сменили партнера – им стало само государство. Для него рожали (а оно выплачивало пособия и строило детские сады), для него работали. Ему – в лице парткомов, профсоюзов и участковых – жаловались на мужей, если те пили, били или хотели развестись. Сами мужья из этих отношений оказались как бы исключены. Не имея возможности вернуть себе роль кормильцев и защитников со всеми причитающимися привилегиями, они оказались в глубоком кризисе маскулинности.

«Вот это общественное чувство, что у нас с мужским полом не все в порядке, отражено и в массовой культуре, – рассказывает кандидат социологических наук, профессор факультета социологии и философии Европейского университета в Санкт-Петербурге Елена Здравомыслова. – Бороться с ним сложно, оно закрепляется всевозможными демографическими аргументами, в том числе касающимися смертности. Разрыв в продолжительности жизни у мужчин и женщин постоянно приводился как подтверждение тезиса о нехватке мужчин». Главной причиной были, конечно, потери в войне, в ходе коллективизации и в результате репрессий: согласно переписи 1959 года, на 1000 женщин приходился 641 мужчина, тогда как по итогам переписи 1897 года на 1000 женщин приходились 992 мужчины.

Но были и другие причины. В 1968 году в «Литературной газете» экономист Борис Урланис писал: «Сейчас почти все мужчины в возрасте до 42 лет не принимали участия в военных действиях в годы Великой Отечественной войны. Между тем именно на возраст 30–40 лет приходится резкое превышение мужской смертности по сравнению с женской. Значит, дело не в войне и не в ее последствиях. А дело в том, что по сравнению с женщинами мы гораздо меньше оказываем внимания охране здоровья мужчин. Взять хотя бы консультации. Женские у нас есть, а мужских нет!» В мужских консультациях Урланис предлагал вести антиалкогольную и антиникотиновую пропаганду, а также борьбу с несчастными случаями и консультирование по вопросам половой жизни. Примечательно, что ответственность за охрану здоровья мужчин он возлагал на женщин – в том числе и потому, что к тому времени именно они составляли большинство врачей.

Впрочем, подобные предложения только стигматизировали мужчин. Увлекшись созданием новой сильной женщины, советская власть не предложила сколько-нибудь работающую модель нового мужчины, который теперь чувствовал себя потерянным. «Мне с тобою – // такой уверенной – // трудно // очень. // Хоть нарочно, // хоть на мгновенье – // я прошу, // робея, – // помоги мне // в себя поверить, // стань // слабее», – писал еще в 1962 году Роберт Рождественский.

Ролевыми моделями позднесоветского мужчины были герой войны (этот образ тиражировался масскультом), дворянин-декабрист (знакомый по школьной литературе) и герой зарубежного кино, чья жизнь полна опасностей и приключений. Типичный мужчина, опирающийся на эти образы в условиях советской действительности, – герой Алексея Баталова из фильма «Москва слезам не верит», считает Здравомыслова. «Он не номенклатурный, вроде не богатый, но мыслит благородными образами: и защитник, и любящий, и про равенство, но не про власть женщины, – говорит она. – У него тоже есть аргументы: „Все и всегда я буду решать сам. На том простом основании, что я мужчина“».

Когда для снятия двойной нагрузки с женщины потребовалось перераспределить домашние и родительские обязанности, пребывающий в кризисе советский мужчина ответил молчанием.