Гермиона перечитала записку дважды и попыталась убедить себя, что это чья-то глупая выходка. Но вечером она нашла вторую такую же — под подушкой, а утром, за завтраком — третью — под своей тарелкой. После этого Гермиона пошла к Помоне.

Спраут выслушала её очень внимательно и серьёзно. Она сразу вызвала домовиков, расспросила их, потом лично осмотрела спальню, сумку, кровать и даже место Гермионы за столом Хаффлпаффа. Но она ничего не нашла, и ни один эльф не смог сказать ничего вразумительного. Они пугались, переглядывались, уверяли, что ничего не брали, ничего не клали и ничего не видели.

Тогда Помона поставила защитные чары. Точные, надёжные, старые хаффлпаффские плетения. Гермиона даже почувствовала, как вокруг её кровати, тумбочки и сумки легла невидимая теплая сеть.

Но чары молчали. А наутро появилась еще одна записка. На этот раз бумага была плотнее, а буквы — чётче, написанные с нарочитой злой уверенностью, будто автору уже надоело прятаться за намёками. «Уходи из Хогвартса, грязнокровка. Драко Малфой.»

Гермиона решила поговорить с Джастином — вторым маглорожденным первокурсником в Хаффлпаффе. Тот после короткого колебания признался, что ему тоже приходят такие записки. Те же слова. Те же угрозы.

Гермиона и Джастин пришли с этими записками к Помоне Спраут — и тут к ней как раз явился Снейп — пожаловаться на исчезнувшие ингредиенты. Помона молча показала ему записки с подписью Малфоя, и Северус позвал Драко.

Так они и собрались вместе: Помона, Северус, Драко, Гермиона и Джастин — каждый со своей частью этой странной истории.

— Я этого не писал, — сказал Драко, коротко и холодно.

— Мы не брали ингредиенты, — сказали Джастин и Гермиона.

Снейп долго смотрел на пергамент. Тонкая складка над его бровью стала глубже.

— Это не почерк мистера Малфоя. Я не могу узнать этот почерк.

Помоне почерк тоже не был знаком.

* * *

А странности продолжались.

На следующий день во время матча Слизерин-Гриффиндор сначала всё выглядело обычно: крики трибун, мётлы над полем, напряжённый ритм игры.

И вдруг один из бладжеров резко сорвался с обычной траектории и, издав низкий, свистящий звук, понёсся в сторону трибун — прямо к директорской ложе.

Кто-то вскрикнул.

Дамблдор даже не поднялся с места. Он лишь вскинул руку коротким, точным движением — и бладжер рассыпался в воздухе. Сразу за первым бладжером рванулся второй. Дамблдор уничтожил и его так же быстро и спокойно, как первый.

После этого матч был немедленно отменён. По трибунам прошел шум — это было нападение на директора! К вечеру Хогвартс уже гудел. Ученики пересказывали друг другу увиденное с разной степенью ужаса и преувеличения: кто-то клялся, что бладжер летел директору прямо в голову, кто-то уверял, что их было не два, а пять. Но даже без этих добавлений все были перепуганы.

* * *

Тем временем Драко, который две ночи подряд плохо спал из-за лягушек, и у него из-за этого весь день болела голова, попросил Гарри:

— Спроси, пожалуйста, Старри, не смог бы он покараулить меня этой ночью. Он хорошо видит магию и, может быть, поймает или хотя бы отпугнёт того, кто подкладывает лягушек.

Гарри и Старри согласились сразу. Старри уменьшился до размеров ладони, устроился на подушке Драко и замер. Драко вскоре заснул, а Старри внимательно следил за комнатой.

* * *

Ближе к утру воздух у изножья кровати Драко мягко дрогнул, словно ткань пространства кто-то осторожно отодвинул, и появился домовой эльф. Он двигался уверенно и быстро, без всякой суеты. В руках у него была лягушка, и он принялся аккуратно укладывать её под одеяло.

Старри вздыбил шерсть и прыгнул. В прыжке он, бесшумно и стремительно, вырос до размеров рыси, мощное тело одним броском оказалось у цели — и Старри, сбив эльфа с ног, прижал его к полу тяжёлой лапой.

Эльф пискнул и замер. Лягушка ускакала. Старри громко мяукнул, чтобы разбудить Драко.

— Попался! — сказал Драко, зажигая свет.

* * *

Когда в комнате появился Северус и вызвал других домовиков, те, увидев собрата, в ужасе отступили.

— Нет, пожалуйста, сэр! Мы боимся его, сэр, — прошептал один.

— Он — тот, кого нельзя называть, — прошептал другой.

Северус удивился, подумал, и решил вызвать директора.

Дамблдор внимательно посмотрел на пойманного эльфа и сказал:

— Я, директор Хогвартса, приказываю тебе, эльфу Хогвартса, говорить правду и подробно отвечать на мои вопросы.

Тот не мог не послушаться прямого приказа своего хозяина — а хозяином всех домовиков в замке был директор — и заговорил.

Он рассказал, что его зовут Дибби. Рассказал, как однажды, прибираясь в Выручай-комнате, нашёл красивую диадему. Как она тихо позвала его — не голосом, а мыслью. Как он надел её всего на мгновение, и этого хватило, чтобы внутри него поселилась уверенность, не требующая доказательств, и он наконец понял всё самое главное:

Тёмный Лорд велик.

Магглорождённые — зло.

Альбус Дамблдор — враг.

Он приходил к диадеме каждую ночь и беседовал с ней до утра: никто не понимал его так, как она. Она разговаривала с ним и всё ему объясняла. Но однажды он увидел, как волшебник, назвавшийся Малфоем, нашёл диадему, каким-то образом уничтожил в ней голос Тёмного Лорда, а потом унес её. После этого Дибби начал думать сам — и быстро пришёл к выводу, что и Малфои тоже враги.

Он долго пытался убедить в этом других домовиков. Но они от него шарахались. В нём чувствовался отголосок магии диадемы, и это пугало их сильнее любых слов. Они избегали его, не отвечали, боялись даже произносить его имя. И тогда он начал действовать сам.

Он был эльфом Хогвартса, и Замок пропускал его, как и других эльфов, сквозь многие чары. Никто, кроме Моуди, не ставил защиту от хогвартских эльфов — и он этим воспользовался.

Во славу Тёмного Лорда он решил изгнать из замка всех врагов. Малфоя — лягушками. Магглорождённых — угрозами и наветами. Директора — солью: если испортить его любимые сладости, он уйдёт, думал Дибби. На всякий случай он написал директору ещё и угрожающую записку. Но ни записка, ни соль не сработали, и тогда Дибби пустил в ход бладжер.

— Дибби хотел помочь правому делу — делу Темного Лорда, — сказал он убежденно.

Директор вздохнул, невольно вспомнив Барти Крауча-младшего.

Проверив Дибби, он нашёл на нём остатки той самой тёмной магии, с которой уже сталкивался, когда разбирался с Квиреллом. Осторожным движением палочки Альбус снял с домовика темную скверну, будто стряхнул приставшую копоть, а затем позвал феникса. Тот появился в мягком золотом свете и, опустившись рядом с Дибби, запел. Песня была ясной и чистой, и в ней звучало то, что не подчиняется ни страху, ни чужой воле.

Что-то дрогнуло в лице Дибби. Он замер, потом словно очнулся, осознал, что происходит, и что он натворил. И сразу же принялся бить себя по лбу табуреткой, торопливо и сбивчиво вспоминая вслух свои «подвиги».

Дамблдор и Северус еле его остановили.