Лика

Я ничего не чувствую, кроме того, что меня жутко трясет. Когда это началось? Когда в страхе и ярости накинулась на запястье того, кто меня увозил к Новикову? Когда одновременно почувствовала вкус крови во рту и что-то внутри всколыхнулось, услышав знакомый голос, который ужасно раздражал меня-подростка и который несколько лет в Лондоне я не слышала не считая последние голосовые сообщения с требованиями вернуться домой? Когда боль от того, что меня схватили за волосы стала вытекать вместе со слезами? Когда задребезжала маленькая надежда на спасение? Когда дождь начал накрапывать и потом полил сплошной стеной?

— Лика, не бойся, хорошо? — спокойно говорит Егор и рвет мое платье, рассыпая ряд мелких пуговок. Собравшиеся было пролиться слезы послушно уходят назад, потому что … потому что Егор так велел. Не плакать, не истерить, а собраться духом во имя нашего спасения.

На мне его толстовка, он же в одной футболке-поло, которая обнажает его руки — крепкие, мускулистые. Нет, я не думаю о нем как о мужчине, наверное, надо быть извращенкой или нимфоманкой, чтобы сейчас о таком думать, просто так уютнее, что ли. Создается надежда — очень хочу верить, что это именно она, а не просто иллюзия — что я под защитой. Я бегу в сторону леса, ко мне присоединяется Егор. Нет-нет, да оборачиваюсь посмотреть на это страшное зрелище — горящую позади нас машину.

Дождь еще не смог полностью превратить тропинки в грязную жижу, но ясно, что скоро шагать станет неудобно. Только когда Егор хватает меня за ладонь и просто волочет за собой, заставляя быстрее передвигать ноги, становится менее страшно. Если сначала казалось, что лес, расступившийся благодаря узкой тропе на две части, проглотит меня, то теперь, наоборот, я представляла, что лес помогал, торопил, показывал дорогу к другой стороне, где нас, по словам Егора, ждала машина.

Я замечаю, что Егор облегченно вздыхает, когда видит, что машина подогнана, я быстро юркаю на заднее сидение, а папин телохранитель нажимает на газ.

— А куда мы едем? — решаюсь, наконец, спросить. Мне казалось, что он повезет меня в город, в какую-нибудь пусть бедную, но безопасную квартиру. Однако мы будто, наоборот, отдалялись от цивилизации, а мелкие камни и песок под колесами машины издавали характерный звук, напоминая о том, что впереди — только глухой лес. Наконец, после нескольких километров пути дорога вывела к домику — маленькому, деревянному строению с крышей из черепицы. Он выглядел так, будто вырос из самой земли: его стены были обвиты вьющимися растениями, темно-зелеными, будто сейчас середина лета, рядом росли дикие кустарники. «Здесь царит атмосфера уюта и спокойствия — идеальное место для отдыха» — так бы я сказала, если б не нынешние обстоятелсьтва.

— Здесь мило, — примирительно говорю я, стараясь вложить в голос всю благодарность, что чувствовала к Егору.

— Дедушкин дом, — коротко отвечает мой спаситель. — Поживешь тут около месяца, дальше, скорее всего, тебя можно будет вывозить в город и расписаться, пока нотариус не огласил завещание.

Я только-только начала ощущать что-то подобие спокойствия, мне кажется, пульс только что вернулся в норму, и тут слова Егора снова заставляют сердце пускаться в пляс. Я не могла представить, чтобы я тут жила одна. Я в общежитии в Лондоне спала всегда со светом, а оставаться в комнате одна начала только когда видела, что охранники-быки не спят ни ночью, ни днем, обеспечивая безопасность нашего колледжа и прилегающих к нему зданий.

А тут — много километров ни души…

— Я не могу одна…

— Лика, здесь безопасно, — устало констатирует факт Егор, — про этот дом никто не знает. Есть ружье, но оно тебе не понадобится. Диких животных поблизости нет.

— А ты когда уедешь?

Замираю с вопросом на губах, нет, не так, с вопросом, в груди, в горле — везде. От ответа Егора, кажется, зависит моя жизнь. Если скажет "сегодня", уверена, моя жизнь сегодня и закончится. Скажет "через три дня" — значит, жить мне еще три дня.

Я не могу, не могу одна в глуши. Мне страшно, жутко страшно, Егор…

У Новикова страшнее, я понимаю. Я даже пытаюсь успокоить себя, что пережила такой страшный подвал, что об одиноком домике в лесу — мечтать должна и в ноги кланяться Егору.

Но не могу… не могу…

— Пару дней с тобой побуду, может три. Смотря, как поведет себя Новиков.

— Пожалуйста, можно я поеду с тобой?

Неужели Егор не слышит отчаяние в моем голосе? Нет, не слышит, потому и ответ такой:

— Нельзя.

— Я буду очень осторожна, буду сидеть там, где скажешь, выходить вообще никуда не буду, Егор! Почему нельзя?

— Потому что тогда я не смогу работать, а у меня нет богатого папочки, который бы мне все давал, а я бы выбирал и нос воритил, Лика. Разговор закончен. Я разгружу пакеты, поищи чайник на полке. Заварим китайскую хрень, а завтра попробуем приготовить что-то стоящее.

Эту интонацию я тоже узнаю. Она значит, что дальнейший разговор ничем приятным для меня не закончится. Что ж, пара дней жизни у меня есть. Жалко, что надежда уговорить Егора увезти меня отсюда ничтожна мала.