Мне снится августовское утро из прежнего мира. На кухне старой московской квартиры настежь открыто окно, занавеску шевелит тёплый ветер, а на столе лежит широкая полоса солнечного света. Мама варит абрикосовое варенье: в медном тазу лениво лопаются густые пузыри. Из радиоприёмника у холодильника доносится прогноз погоды. Диктор обещает грозу после полудня, но за окном синее и безукоризненно безоблачное небо, и мы ему не верим.

Я таскаю с тарелки половинки абрикосов, а мама делает вид, что ничего не замечает. Потом тянусь ложкой к светлой пенке, обжигаю язык горячей сладкой массой. Мама смеётся, отбирает ложку, сама снимает пенку и выкладывает её на маленькое блюдце. «Подожди хоть минуту, торопыга», — говорит она, хотя прекрасно знает, что ждать я не стану.

Нам никуда не нужно идти, впереди у мамы целых два выходных, и самым важным делом на всём свете кажется спор о том, сколько банок получится из четырёх килограммов абрикосов.

Ложка тихо звякает о край блюдца. Звук повторяется трижды и постепенно становится стуком в дверь. Тёплая кухня меркнет, запах сладкого варенья исчезает, но я ещё некоторое время лежу с закрытыми глазами, удерживая остатки сна, в котором мы были счастливы, веселы и беззаботны. В нём не было ни Системы, дающей возможности стать сильнее, совершенствуя навыки, ни чужого тела со здоровыми ногами, но я был счастлив и там.

Просыпаюсь медленно. Стоит только чуть пошевелиться, и правое плечо отзывается тупой болью в месте, куда вчера несколько раз пришёлся деревянный меч Рейна. Мышцы бёдер ноют, предплечья налиты тяжестью. Последствия честной тренировки: без опасного истощения, дрожи и темноты перед глазами. Просто боль натруженного тела. Болит — значит, растет.

За высокими окнами сад Даллосов ещё блестит после ночной сырости. Тонкие ветви бросают на стекло дрожащие тени, мокрый гравий дорожек серебрится в холодном утреннем свете. Дальше, за каменной оградой, просыпается Лонбридж: грохочет груженая повозка, со стороны реки тянется долгий корабельный гудок.

В камине остался серый пепел. Возле кресла лежит аккуратно сложенный домашний халат, а на столике ждёт колокольчик для слуг. Комната тиха и безопасна.

Во всяком случае, выглядит безопасной, — поправляю я себя. Последние слова отца по-прежнему сидят в памяти занозой: иногда то, что обитает за Аркой, само приходит в этот мир. Разломы, чужие голоса, существа, занимающие человеческие тела. Хорошо, что мне снилось ни это, а что-то совершенно иное.

Сегодня нет нужды идти на занятия, сегодня выходной.

И все же в дверь снова негромко стучат.

— Господин Корбин? — раздаётся голос Томаса. — Завтрак уже подают. И для вас доставили записку от господина Бренна.

Слуга остаётся в коридоре, не касаясь ручки и ожидая разрешения войти.

— Войди, Томас.

Язычок двери тихо щёлкает. Томас появляется со сложенной вчетверо бумагой.

— Доставили около получаса назад, — сообщает он, подавая записку.

Почерк у Бренна крупный, торопливый и совсем не похож на старательную каллиграфию юного аристократа. Строки слегка уходят вверх, будто он писал на ходу. Хотя почему «будто»?

Корбин!

Встречаемся вечером, в шесть у кондитерского дома Валье на Театральной площади. Будут Вайс, Терн, Делла и я. Альден обещал подумать.

Если опоздаешь, закажем всё самое дорогое за твой счёт.

Бренн

Записка не удивляет, Бренн еще вчера всеми силами вцепился в моё обещание сходить к Валье. Я скорее удивился бы, если бы он забыл о встрече.

Сбор назначен на шесть, так что впереди свободный день. Я складываю лист и убираю его на столик.

— Говоришь, родные уже завтракают?

Томас отвечает, что леди Мира и леди Элина находятся в малой столовой, а лорд Эдвин распорядился подать еду в кабинет.

Больше распоряжений у меня нет; слуга забирает пустой поднос, склоняет голову и выходит, беззвучно закрыв дверь.

Встав с постели, я подхожу к зеркалу и быстро обнаруживаю, что вчерашний спарринг оставил немало следов. На правом плече проступил широкий багровый синяк, несколько отметин поменьше тянутся по рёбрам и бедру. Рубашку приходится натягивать осторожно: поднятая рука сразу отзывается болью. Я трачу несколько минут на простую разминку, осторожно растягиваю отбитые мышцы бёдер, разминаю кисти и плечи, после чего спускаюсь к завтраку.

В коридорах особняка непривычно тихо. Сегодня часть слуг получила выходной и ушла к семьям, а оставшиеся идут по делам без обычной утренней спешки. Из малой столовой пахнет сдобой, горячей кашей и яблоками с корицей. У двери дежурит одна служанка; увидев меня, она бесшумно отступает и открывает дверь.

Мира сидит у окна. Перед ней — почти нетронутая тарелка и чашка остывающего чая.

Мать одета без обычной утренней тщательности: волосы собраны просто, на чуть осунувшемся лице заметны следы беспокойного и короткого сна.

Элина расположилась напротив и с чрезвычайным усердием разрезает маленькую булочку на ровные кусочки. Судя по количеству крошек, этим занятием она спасается от неловкого молчания.

Кресло отца пустует.

— Доброе утро, Корбин, — произносит Мира. Слова обычные, но голос осторожный. После вчерашнего обследования мы с ней ещё не разговаривали. Она попыталась вчера объяснить родительское решение, я оборвал её и ушёл к Хорну. Теперь мать явно не знает, встретит ли первая попытка заговорить холодную вежливость, вспышку гнева или молчание.

— Доброе утро, — киваю обоим.

Служанка отодвигает для меня кресло, ставит чистую чашку и снимает крышку с горячего блюда.

Элина переводит взгляд с матери на меня, кивает и поспешно отправляет в рот кусочек булочки. Несколько секунд столовую наполняет только тихий звон ложек о фарфор.

— Отец уже работает, так что на завтраке его не будет, — продолжает Мира. — И ещё… Я не собираюсь делать вид, будто вчера ничего не произошло. Только не знаю, желаешь ли ты говорить об этом сейчас.

Она смотрит прямо на меня. В её лице видны и вина, и тревога, и упрямая уверенность матери, которая по-прежнему считает, что должна была защитить сына, даже если выбрала для этого худший способ.

Вина накатывает короткой горячей вспышкой. Мира и без того любит Корбина с болезненной, отчаянной силой. В этой любви смешались годы его болезней, умерший первенец, да еще и недавнее предательство Варрена. Она годами искала собственную вину в каждом приступе сына, а вчера я намеренно ударил именно туда.

Но и причина у меня была серьёзная. Родители должны понять, что забота не даёт им права переступать любые границы. Если бы я спокойно проглотил случившееся, решиться на следующее тайное обследование им было бы проще, и мое мнение для них имело бы еще меньший вес.

Да, какой-нибудь политик, философ или любой иной человек, опытный в разговорах, наверное, сумел бы обозначить границы без показательной истерики. Но я не психолог и не великий мастер семейных бесед. Сделал как умел.

Я наливаю чай и ставлю чайник на подставку.

— Я не сержусь на тебя, мам. Точнее, вчера сердился и хотел, чтобы вы оба это увидели, но… Погоди, пожалуйста, не перебивай. Я понимаю, почему вы согласились на обследование. Вы не могли отмахнуться от последних слов Варрена, особенно когда речь шла о безопасности семьи.

Элина перестаёт мучить булочку и настороженно слушает.

— Но вы всё решили без меня и за меня. Не поговорили, не предупредили, не дали возможности хотя бы задать вопросы целителям. Я вошёл в комнату и согласился на обследование, потому что доверял вам. А вы уже рассматривали меня как возможную угрозу, которую нужно сначала уложить под приборы и лишь потом выслушать. Спасибо, что хотя бы клетку не приготовили.

Пальцы Миры сильнее сжимают чашку:

— Корбин, мы…

Я качаю головой, поднимаю руку:

— Дай договорить, пожалуйста. Я не утверждаю, что вы хотели причинить мне зло, однако благие намерения не дают вам права на всё. Если бы я спокойно поблагодарил целителей и ушёл, вы могли бы решить, что поступили правильно, и впредь решать за меня, не спрашивая моего мнения. Поэтому вчера я показал, насколько сильно меня это задело.

Я не говорю вслух, что вчера хотел задеть и их в ответ.

— Я не собираюсь наказывать тебя молчанием и неделями ходить с обиженным лицом, — заканчиваю я. — Но и считать случившееся забытым тоже не стану. Если решение касается меня, говорите со мной до того, как его примете. Я живой человек, а не вещь, которую можно передавать из рук в руки и решать ее судьбу, как заблагорассудится.

Мира опускает глаза, долго смотрит на тёмную поверхность чая и лишь затем отвечает:

— Записи Варрена были многочисленны и убедительны… На одно мгновение я представила, что под видом моего сына может скрываться нечто другое. Что я могла потерять тебя и даже этого не заметить. — Она заставляет себя поднять голову. — Я знала, что ты можешь воспринять обследование именно так, знала — и всё равно согласилась. Возможность убедиться, что с тобой всё в порядке, показалась важнее твоего доверия. Это объяснение, милый, а не оправдание. Прости меня.

Элина медленно кладёт вилку на тарелку. Судя по складке между бровями, до этой минуты она не понимала всей причины вчерашнего переполоха.

— Вы думали, что Корбина подменили? — тихо спрашивает она и через мгновение уже не сдерживается: — Вы что, серьёзно⁈

Мира не отвечает. Несколько долгих секунд никто ничего не говорит, но потом я решаю, что одного извинения достаточно.

— Мам. Если Марика действительно приглашает меня к себе, поедешь со мной?

Первый визит в совершенно чужой Дом — не дружеская прогулка. Незнакомые коридоры, чужие слуги, неизвестные правила и семейные отношения, о которых я пока ничего не знаю. Марика мне интересна, однако в Доме Вейров меня встретят её мать, родственники и (возможно) люди с наблюдательностью Шерлока Холмса, способные по застёжке на вороте, следу грязи на сапоге и подобранным носкам собрать досье на гостя. Знакомый человек рядом точно не помешает.

Но главное — я сам предлагаю Мире место рядом с собой. Она понимает. На её лице появляется короткое, болезненное облегчение, за которое мне тоже становится стыдно.

Впрочем, его мать тут же прячет за спокойствием леди Даллос.

— Поеду! Если там действительно приглашение и если ты хочешь видеть меня рядом, разумеется, я поеду. — После короткой паузы Мира добавляет уже деловым тоном. — Но сперва нужно прочесть письмо. Если Марика хочет поговорить с тобой наедине, моё присутствие не нарушит приличий: мы с леди Селестой займём соседнюю гостиную. Если же приглашение касается всей семьи, вопрос решится ещё проще.

— Всей семьи? — немедленно переспрашивает Элина. — Я ведь тоже семья! И я давно не общалась с Марикой!

Мира бросает на неё предупреждающий взгляд:

— Мы ещё не знаем, кого пригласили, родная.

Это не останавливает сестру: она требует заранее подтвердить, что при приглашении для всей семьи её тоже возьмут.

Мать вздыхает и смотрит на меня, предлагая решать самому. Элина едва не подпрыгивает на стуле; всем своим видом она показывает, что слово «вместе» обязано включать и её. Сейчас сестра удивительно похожа на Нессу Тирн перед началом забега.

— Если пригласили всех, то поедешь. А если позвали одного меня, то и это не конец света. Это ведь не последнее приглашение от Марики. Ещё успеешь побывать у Вейров.

Элина кладёт нож рядом с тарелкой и смотрит на меня непривычно серьёзно.

— Нельзя знать, какое приглашение окажется последним, Корбин. Взрослые всегда думают, что впереди будет ещё один визит, ещё один разговор. Они привыкли говорить: «В следующий раз» — и не допускают, что следующего раза может не случиться.

Вышло настолько серьезно и глубоко, что я давлюсь кашей, прикрываю рот ладонью и поспешно тянусь к чаю.

Мира тоже смотрит на дочь с явным удивлением. От Элины можно ожидать хитрой уловки, заранее подготовленного спора или попытки выторговать разрешение, но сейчас за столом на несколько секунд появилась другая, заметно повзрослевшая девочка.

Сестра терпеливо ждёт, пока я прокашляюсь, и тем же серьёзным тоном добавляет:

— Это я в одной книге прочитала. Ну Корбин, возьми меня с собой, пожалуйста! Иначе придётся весь день сидеть и рисовать, а это скучно.

— Твой урок длится два часа, — спокойно напоминает Мира и делает глоток давно остывшего чая. — Остальная часть дня в твоём полном распоряжении.

— А ощущается он как целый день! — возражает Элина. В её голос возвращаются знакомые жалобные нотки, а недавняя взрослая серьёзность исчезает без следа.

— Госпожа Элмер учит тебя не просто сидеть и рисовать, — говорит мать, хотя уголок её рта уже дрогнул. — Вы изучаете композицию, цвет и работу с натурой.

— Но занятие от этого не становится интереснее, — Элина задирает носик и поворачивается ко мне. Передо мной снова сестра, готовая выучить любую серьезную цитату ради спасения от натюрморта. — Так я могу поехать?

Я откладываю салфетку и поднимаюсь из-за стола.

— Ладно, идём. Узнаем, что пишет Марика.