Утром Лавр узнал от Сонечки, что матушке нездоровится, и зашёл к ней в спальню. Тяжёлый, пропитанный запахом лекарств воздух напомнил ему аромат в заведении Жемочкина.

«Интересно, как сейчас будет работать клиника? Что станет с пациентами? Ведь Жемочкин, несмотря ни на что, был неплохим врачом. Вот так бывает: в человеке соседствует и прекрасное, и ужасное…»

Резкий запах сердечных капель защипал ноздри, глаза моментально заслезились. С тревожным предчувствием Лавр прикрыл дверь и немного поморгал, привыкая к сумраку комнаты. На белоснежной наволочке лицо матушки казалось совсем бледным. Седые волосы, обычно уложенные в косу вокруг головы, сейчас покрывал ночной чепец. Руки, вытянутые на покрывале, подрагивали.

– Лавруша, – она неожиданно открыла глаза. – Неужели ты заглянул к матери…

– Маменька… Что же это за дела? А доктор знает, что ты плохо себя чувствуешь? Может, послать за ним?

– Сонечка уже послала, – промолвила матушка таким слабым голосом, что Лавру пришлось наклониться, чтобы лучше её слышать. – Я хотела кое о чём тебя попросить…

Из кармана Лавра высунулся любопытный розовый нос Феликса.

– Господи, ты опять притащил ко мне в комнату этого блохастого? Немедленно выстави его за дверь. Мать, можно сказать, при смерти, а ты…

Феликс демонстративно вылез, почесался задней лапой и устроился на краю перины из гагачьего пуха.

– Он тоскует, оставаясь один. Боюсь, как бы не облысел в одночасье. Что я потом скажу товарищу?

Матушка скривилась, но хорька не спихнула.

– Лавруша, я думаю, сейчас совсем не подходящий момент куда-то ехать.

– Но…

– Никаких но! А если я умру, когда ты будешь в отъезде? Кто проследит, чтобы вся церемония прошла так, как я написала в своём завещании? Кто закроет мне глаза?

Лавр задумчиво уставился на узор половика у кровати. Как же ему быть? Феликс возмущённо натопырил шёрстку и зафыркал, намекая, что ехать надо. Оставить матушку, пойти наперекор её мнению Лавр ещё ни разу не решался. Не потому, что был слабохарактерным, а потому, что чувствовал себя ответственным. Он был последним мужчиной из рода Лисицыных, он был опорой и защитой матушки. И теперь, видя её в постели, он совсем приуныл. Ведь она всегда была такой… энергичной, деятельной.

– Поедешь, когда мне станет лучше, – подвела итог его мыслям Ираида Самсоновна.

Она опустила голову на подушку и прикрыла глаза, давая понять, что беседа окончена. Тем более в комнату вошёл их семейный доктор Лев Пинцевич. В его роскошной копне волос стало ещё больше белоснежных прядей, чем год назад, когда матушка подхватила инфлюэнцу, и доктор бывал у них несколько раз под Рождество.

– Ваша матушка просто симулянтка! – возмутился хорёк, когда они, оставив женщину с доктором наедине, оказались в кабинете. – Мы же не звери, отдадим её на попечение этих двух нянюшек – Софьи и толстушки Дуни – и уедем. Чем скорее я выберусь из этой душной шкурки, тем лучше. Вы же тоже ждёте не дождётесь, чтобы избавиться от революционера в себе. Так ведь?

– А тебя не смущает, что при этом ты, ну… э-э-э… как бы перестанешь существовать. Вообще. Полностью.

Феликс забавно поводил усиками туда-сюда, принюхиваясь к ароматам утки, которую Дуняша в кухне запекала с яблоками и картофелем, как обычно. Аромат тимьяна и чеснока, перетёртых для брусничного соуса, окутал первый этаж дома колдовским дурманом.

– А разве это жизнь? Постоянно хочется жрать. Сколько вообще живут хорьки?

В этот момент из комнаты матушки показался доктор со своим неизменным кожаным чемоданчиком, и Лавр кинулся к нему с вопросом:

– Скажите, всё настолько плохо?

– Да не сказал бы. Вчера я видел Ираиду в мясной лавке, и она выглядела как ни в чём не бывало. Будто бы была здорова, а сегодня в постели. Жалуется на боль в груди и слабость. Я проверил, сердце бьётся ровно, может, её заела хандра? Внуков ей надо, а, дорогой друг? Когда ты привезёшь в дом невесту?

– Вы случайно не знаете, сколько живут хорьки? – невпопад поинтересовался Лавр, потому что Феликс слегка прикусил его указательный палец.

Доктор машинально почесал хорьку бородушку.

– Хм, мне кажется, продолжительность жизни хорька в дикой природе обычно составляет года четыре, хотя отдельные особи, особенно такие холёные, доживают и до восьми лет. Экий красавец! Откуда он у вас, Лавр?

– Товарищ попросил приглядеть. Надеюсь, скоро заберёт назад. А то хлопот с ним не оберёшься.

Сонечка пошла провожать доктора до ворот, Дуняша понесла в комнату матушки ромашковый чай, а Лавр с хорьком уселись в кухне уплетать рогалики с молоком. Утка ещё не была готова. Оба уныло молчали, размышляя, что делать дальше. И вдруг хорёк, радостно блеснув глазками, заявил:

– Допустим, в Витебскую область вас сейчас не отпускают. Да и у меня в запасе есть немного времени. Не знаю, какого возраста был хорёк, чью тушку я занял, но, судя по зубам и аппетиту, небо я ещё чуток покопчу. Петербург тут совсем рядом. Туда-то хоть вас пустят?

– Туда – конечно.

– Значит, я всё придумал! Мы едем расследовать моё убийство!

– Мы? Я вообще с тобой никуда не собираюсь ехать! Ладно ещё к старцу, тут дело напрямую касается меня, но убийство революционера расследовать – это уж увольте. Мы…

– Да, мы! Я, вы и Алвиана. Поверьте, она нужна нам.

– Вообще, я не могу открыто вести расследование, даже если бы захотел…

– Вот поэтому нам и нужен помощник! Точнее, помощница! Вы будете давать ей поручения, а она, чувствуя свою вину, будет всё выполнять…

– А ты коварный тип, голубчик…

– Дело, подозреваю, будет крайне запутанное, политическое. И без женской хитрости мы пропадём. Опять же, постоянно скандалим, вот хоть как сейчас. А она будет буфером между нами.

– Ладно. Зачем мне это?

– А хоть бы затем, что иначе я вернусь во дворец и расскажу, что вы удерживали меня силой. Будете потом доказывать, как я у вас оказался!

– Тогда мне проще придушить тебя да прикопать под кустом смородины, – пробурчал Лавр, на что хорёк, потянувшись, вальяжно заметил:

– У вас добрые глаза. Вы на такое не способны.

Иррациональное, непонятное и волнующее всё сильнее прорастало сквозь прочное, привычное Лавру. Казалось, он шёл ко дну, как слишком перегруженная лодка, стремительно и бесповоротно.