Когда он был маленьким мальчиком, его отец – а он был спортивным стрелком – иногда брал его с собой на стрельбище. Ной гордился им, когда он приносил домой приз: свиной рулет или пакет вина. И с гордостью показывал своим школьным друзьям полку с медалями и кубками.

Только когда он подрос, то начал стыдиться увлечения отца. Круг друзей Ноя был художественным и пацифистским.

Ной пытался при помощи врачебной справки выдать себя за непригодного к воинской службе, но в этом деле ему не хватило решимости, и он попал в пехоту.

Там он получил два отличительных значка за стрельбу, потому что не мог намеренно промазывать по мишени. Наверное, он всё-таки унаследовал от отца немного больше, чем ему хотелось бы.

Его отец был чиновником. Работал на руководящих должностях в службе социального страхования и всю жизнь служил сыну скорбным примером того, что может стать с человеком, когда он предаёт свои идеалы.

Ведь были фотографии его отца в качестве позднего хиппи. Были анекдоты про него в качестве участника юношеских демонстраций, которые вырождались в беспорядки и атаки со слезоточивым газом.

И из этого революционно настроенного юноши получился вечно-обывательский служащий.

А в конечном счёте преждевременно постаревший семидесятидвухлетний человек с такой дрожью Паркинсона, что он уже не мог посвящать себя своему хобби – стрельбе.

У Ноя никогда не было конфликтов с отцом. Он просто сострадал ему за такую жизнь. Его отец променял свои мечты на хорошую должность, а свою с самого начала неверную жену потерял, уступив её другому. И он, его сын, старался держаться от него как можно дальше.

Может, действительно единственное, что Ной от него унаследовал, было неумение промахнуться.

Эти мысли приходили к нему на этом стрельбище, где пахло его юностью: оружейной смазкой, порохом и жареными колбасками. И звуки были как тогда: сухие, хлёсткие выстрелы и простенькая музыка.

Среди стрелков, которые лежали на животе в своих позициях, были как любители, так и отслужившие военнообязанные[5], которые, как и он, сдавали свою норму по стрельбе. Ной свою сдачу прогулял и рассчитывал профилонить и дополнительную сдачу, заплатив штраф. Это всегда было в духе Камиллы. Но теперь, в новой финансовой ситуации, он решил сэкономить на штрафе.

Он подошёл к столу, у которого сидел упитанный мужчина и читал бесплатную газету, сдал ему служебную и стрелковую книжку и получил стендовый листок, боеприпасы и пять пробных патронов.

Ему не пришлось долго ждать, инструктор в клетчатой рубашке поло в защитных наушниках уже скоро подозвал его. Ной воткнул в уши пробки, выдвинул, как его учили, ствол штурмовой винтовки-90, его армейского оружия, которое он – после того как Камилла съехала – держал в шкафу у себя в мастерской среди красок и кистей. Он раскрыл приклад, лёг на живот, зарядил и прицелился.

Он привёл мушку в согласие с нижним краем чёрного «яблочка» мишени.

И, как всякий раз, его охватило это неизъяснимое спокойствие, не знакомое ему ни по каким другим ситуациям, кроме медитирования, к которому его когда-то пристрастила Камилла. И при этом он сосредоточился на единственной точке, только находилась она не в трёхстах метрах от него, а в его теле. На внешней точке его подмышки.

Постепенно исчезло всё, что было вокруг него.

Оставалось только чёрное «яблочко», и оно сплавилось с его сознанием.

Он медленно сжал кулак с указательным пальцем на спусковом крючке. Как будто выжимаешь лимон, когда-то учил его инструктор по стрельбе в школе молодого бойца.

И снова было невозможно намеренно промахнуться. Он, его оружие и чёрное «яблочко» на мишени были единым целым, нераздельно связанным одно с другим.

Он ощутил сухой удар в правое плечо.

И знал, что попал в цель.