– Раньше тут стояли солдаты с винтовками. Теперь – мы с мотоциклами, – усмехнулся Паша.

– Времена меняются, – сказал я.

Про себя добавил: «А бетон всё помнит».

Через пару десятков километров после угрюмого поста мы добрались до пит-стопа дозаправить байки из канистр, которые накануне припрятали в кустах.

Открыли баки. Костя с Арканом, как партизанские снабженцы, молча обходили мотоциклы с канистрами, заливали бензин и между делом в который раз напоминали московским райдерам простое правило:

– На эндуро не вешай шлем на руль.

Причина проста: байк лёгкий, особенно на траве. Чуть поддал ветер – и он уже на боку. Шлем – вместе с ним.

Дима, похоже, либо не слышал, либо решил, что это очередная сахалинская байка. С показной небрежностью повесил шлем на руль и ушёл в кусты, как он выразился, «полюбоваться лопухами». Костя, не заметив подвоха, заправил бак и двинулся дальше, уверенный, что крышка горловины будет закрыта.

Дальше всё как в замедленной съёмке: порыв ветра, лёгкий крен – и мотоцикл валится прямо на шлем. Из открытой горловины хлещет бензин прямиком в каску. Воздух дрогнул от мата. Все бросились к байку, кроме самого Димы, который в тот момент, похоже, изучал лопух с философской сосредоточенностью и не слышал ни грохота, ни крика.

Мотоцикл подняли быстро, за секунды, но этого хватило: шлем превратился в аквариум с бензином, а внутренняя обивка – в вонючий кисель.

Когда Дима вернулся, его мат зазвенел в воздухе уже иначе – не злой, а обречённый.

Промывка в придорожном ручье не помогла: шлем пах так, что его, казалось, можно было учуять в Москве. Внутренний каркас растворился, словно его и не было.

Но Дима не унывал. Более того, заявил, что продолжит путь в этом чуде инженерной деградации. А когда его поддевали, только усмехался:

– Кастрюля? Ну и пусть. Зато эта кастрюля пройдет дорогу Пильво–Бошняково.

Проезжая Смирных, на развилке у тюрьмы-поселения мы случайно распались на две группы. Аркан, Дима, Володя и Паша свернули направо, а основная колонна ушла налево.

Пропажу мы заметили километров через пять.

– Не страшно, – сказал Костя, когда остановились свериться. – Аркан – краевед от Бога. Будет как часы на точке в начале заброшки Смирных–Бошняково.

Мы проехали к отвороту в заброшку Смирных–Бошняково, но Аркана с ребятами там не оказалось. Костя жестом показал: едем дальше.

Пять километров по пыльной дороге – и никого. Тогда он остановился, нахмурился и сказал коротко:

– Что-то пошло не так.

– Не парьтесь, – тут же добавил:  – Он всё понял. Сейчас подъедет.

– А почему до сих пор не приехал? – спросил я.

Костя пожал плечами:

– Может, в магазин заскочили. Воды купить.

Версия звучала логично. Все кивнули. Но время шло, а «краеведа от Бога» всё не было. Костя сорвался, уехал обратно в Смирных. Вернулся быстро и с пустыми руками.

– Их там нет.

– С большей вероятностью, – подал голос Андрей, знавший Аркана дольше нас, – они просто рванули вперёд без нас.

В колонне повисла тревожная тишина. Я сидел на берегу Орловки и смотрел, как на нерест поднимается уставшая горбуша. Всё остальное было суетой. В этот момент рядом остановился потрёпанный уазик. Из окна выглянул сахалинец лет сорока, улыбнулся:

– Мужики, не вы тут байкеров ждёте?

– Мы, – ответил Андрей.

– Ну и отлично! Передать просили: они вас тоже ждут. Только в десяти километрах отсюда, по дороге!

Уазик укатил, оставив нас в лёгком ступоре. Эти десять километров мы пролетели на полном газу с репликами, которым лучше остаться на дороге, чем на бумаге.

Мы собирались высказать всё. Но, подъехав, увидели Аркана: он улыбнулся, развёл руками и сказал:

– Бывает.

Мы дозаправили мотоциклы, перекинулись шутками о том, чем отличается гид от долбоящера. Аркан дождался, пока смех стихнет, и перевёл разговор:

– Ладно, парни. Объезд – пятьсот километров асфальта. А тут – шестьдесят один по заброшке. Давно пустует.

Мы знали, что путь будет именно этот. Решили заранее. Но всё равно переглянулись, улыбнулись, будто подыгрывали Аркану, который ловко сменил тему с подколок на дело.

Смех растворился. Наступала дорога – та самая, о которой мы столько слышали: тяжёлая, местами непробиваемая, местами опасная.

Дорога от Бошняково к Смирных – не просто путь между побережьем и центром острова. Это артерия, по которой когда-то текла жизнь. Центральные районы – шахтёрские посёлки, выцветшие дома бывших деревень, индустриальное прошлое, которое тайга медленно тянет обратно. И западный берег – маяки и холодное дыхание Татарского пролива.

Теперь это скорее память о дороге, чем сама дорога. Шестьдесят один километр исчезающего времени, высыпающегося сквозь пальцы.

Аркан и Андрей Поснов успели нарассказывать о ней всякого – и страшного, и нелепого. Но начало оказалось почти приветливым: старый грунтовый тракт, местами утопавший в траве по бак, с глубокими колеями, по которым когда-то грохотали лесовозы. В ней ещё жила память о ритме – будто дорога не умерла, а просто заснула. Затаилась. Ждёт.

Но чем дальше мы ехали, тем ощутимее становилось забытьё. Размывы, осыпи, остовы разрушенных мостов – каждый метр будто шептал: «Разворачивайтесь, пока не поздно». Рельеф становился всё жёстче и злее. На шестом километре нас встретила промоина: земля провалилась под тяжестью ливней, оставив зияющий разлом, который пришлось пересекать по бревнам, рискуя соскользнуть в рыхлую трясину.

После бродов на Августовке дорога окончательно превратилась в проверку на прочность. В дожди, как рассказывал Аркан, здесь всё уходит в болотную жижу, где вязнут даже подготовленные внедорожники. Но нам повезло: солнце жарило, почва дышала сухим теплом, и мы почти не заметили, как проскочили первый серьёзный участок. По инерции. На азарте.

На перевале нас встретил старый бревенчатый мост – грубый, но живой, из тех, что строили руками, когда дорога ещё была нужна. Он напоминал: здесь когда-то шла жизнь. Здесь ждали и строили, потому что иначе не пройти.

А дальше – снова брод. Тёмная, стоячая вода. Зеркало без отражения. Впервые за всё время я слегка испугался: а если не пройдём? Если всё, что позади, зря?

Дороги больше не было. Лишь вода и глина. Ребята из «Сахалин Эндуро» двигались вперёд уверенно, будто всё это привычно. Сначала проверили берег, потом наметили траекторию. Встали по пояс в воду и начали проталкивать мотоциклы – один за другим.

Мы шли за ними по пятам: не как колонна – как ученики за старшими. Колёса вязли, моторы ревели глухо, как будто захлебываясь. Каждый шаг требовал силы, и всё равно казалось, что тебя тянет назад.

Так постепенно мы всё же вырвались к водопаду Бошнякова. Уставшие, злые, грязные – и довольные. С уверенностью, что дорогу можно одолеть. При одном условии: если не будет дождя.

Когда мы выехали на небольшую поляну у подножия водопада, взгляд сразу зацепился за чёрные пятна кострищ, мятые пивные банки, стеклянный мусор и одинокий башмак.

Пространство раскрывалось резко: после тесной тропы вдруг вставал склон, утыканный валунами, с пятнами хрупкой травы, и сам водопад. Он был узким, высоким, стремительным. Стекал с отвесных скал – солнечных, острых, как лезвия. Струи его походили на серебряные нити – тонкие, живые, сливавшиеся внизу в шумное кружево пены. Воздух был влажным и прохладным, с еле уловимым запахом мокрого гранита и сырой древесины.

– Обошлось без толпы, – сказал Аркан и заглушил двигатель.

Слева раздался хрипловатый смех. Мы обернулись: на валуне сидели двое, как местные ханы. Один высокий, в поношенных спортивных штанах с вытянутыми коленями. Второй – коренастый, живот вываливался из-под расстёгнутой камуфляжной куртки. В руках у каждого – пластиковый стакан, между ними на камне – недопитая бутылка водки.

– Ого! Байкеры! Настоящие! – оживился коренастый и поднялся. Его качнуло, будто парусник, пойманный ветром. Долговязый встал медленнее, без суеты.

– Ну что, туристы, кто хочет фото с коренным сахалинцем?! – воскликнул коренастый, распахнув руки, как актёр на выезде. В голосе звучала пьяная щедрость, в жесте – добродушие без меры. Долговязый заржал резко, с наслаждением, будто только ради этой сцены нас и дожидался у водопада.

Мы с Арканом переглянулись. Отказывать значило бы нарушить ритуал. А зачем?

– Хочу, – сказал я почти всерьез.

Встали в ряд. Коренастый – в центре, сжал нас в объятиях. Долговязый зачем-то выставил в объектив два пальца – «мир». Я щёлкнул.

Кадр вышел правильный: двое нетрезвых сахалинцев, мы – в дороге, фон – водопад, глухой от собственного шума.

– Зае**сь! – сказал Долговязый, заглядывая мне через плечо. – Скинь фото!

– Куда? – спросил я без энтузиазма.

Он задумался, нахмурился, потом просиял:

– А фиг знает. Номер не помню, мобилу дома забыл. Ладно, давай в «Бошняково Чат».

– Это ещё что за зверь? – приподнял бровь Аркан.

– Наш чат, братан. У нас там все есть. Как в интернет зайдёшь, просто напиши «Бошняково Чат», и он сразу вылезет.

– Сам вылезет? – переспросил коренастый, уже сомневаясь.

– Конечно. Это же интернет!

– Ладно, скину, – я не желал спорить.

Они пожали нам руки торжественно, как дипломаты времён холодной войны, и вернулись к своей бутылке, с серьёзным видом обсуждая, как теперь их будут узнавать по всей стране.

Мы уже копались у мотоциклов, когда Долговязый хлопнул себя по лбу и повернулся к товарищу:

– Слышь, братан! А мы их совсем не отблагодарили?

Коренастый поднял на нас покрасневшие серьёзные глаза:

– Точно. Мужики, может, по маленькой, а?

– Не пьём, – ответил Костя за всех без колебаний.

Сахалинцы замолчали. В их взглядах мелькнуло что-то задумчивое – будто вопрос был не про водку, а про то, как дальше жить. Потом Долговязый оживился:

– Тогда давай расскажем!

– Что расскажете? – осторожно спросил Аркан, чуть склонив голову.

– Миф, братан. Про Медведя. Синего, как…

– …как мы, – вставил Коренастый и рассмеялся так громко, что лицо его расплылось в добродушной нелепости, а из глаз брызнули слёзы.

Долговязый смех не поддержал. Он посмотрел на нас серьёзно, почти трезво. Взгляд у него был прямой, внимательный.

– Ну чё, послушаете?

– С радостью, – сказал я с улыбкой.

Ожиданий не было. Но миф о Синем Медведе звучал всё равно интереснее водки.

Долговязый кивнул, откашлялся, посмотрел на каждого, как сказитель перед костром, и заговорил:

– Короче. Было это тогда, когда тут ещё ничего не было. Ни Бошняково, ни водопада, ни этих грёбаных дорог…

– Ни Бошняково Чата, – вставил Коренастый.

– Ага, и его тоже, – подтвердил Долговязый. – Но был лес. Огромный. Такой, как сама эта е**ная жизнь. И в том лесу жил Синий Медведь. Только он был не обычный. Не просто рыбу ловил да по ульям лазил. Он следил. Чтобы деревья не падали, где попало. Чтобы звери зря друг друга не жрали. Чтобы всё по правилам.

– Эколог типа, – буркнул Аркан.

Коренастый нахмурился:

– Не эколог. Хранитель. Он ревел и лес замирал. Люди слушали и говорили: это Синий Медведь, наш Хранитель.

Он на секунду умолк, будто выбирая слова.

– А потом всё изменилось. Медведь вдруг понял: ветер больше не носит его имя. В деревнях – тишина. Никто не зовёт. Никто не вспоминает. Ни сказок, ни страха.

Он сжал кулак – хотел удержать то, что уходит.

– И чем меньше про него говорили, тем меньше он становился. Идёт, а следов не остаётся. Когти тупятся. Шерсть – как дым. Рык слабый. Даже листья не шелохнутся. Тогда он поднялся к Великой Горе и спросил: «Почему меня забыли?»

Я краем глаза глянул на Аркана: тот едва сдерживал улыбку. Но Долговязый не заметил.

– А Гора сказала: «Ты был, пока тебя помнили. А теперь, раз забыли – значит, тебя нет».

Он развёл руками: мол, сам не до конца понимаю, как так вышло.

– И сел Медведь у подножия. Молчит. Думает. Если про него забыли – он исчез? Или всё ещё есть, просто никто не смотрит?

Долговязый обвёл нас взглядом, выдохнул:

– Тут два варианта. Одни говорят – растаял в тумане: без имени жить нельзя. А другие – что просто перестал ждать. И живёт. Как умеет.

Он умолк. И тишина стала продолжением его слов. От этих двоих ждали пьяных шуток, а услышали историю, которая вдруг легла вровень с дорогой, мостами, бродами.

Поток шумел вместо аплодисментов. Пластиковые стаканы блестели на камне. А слова о Медведе – Синем, забытом, но живом – застряли внутри, будто это был не их миф, а наш.

Аркан усмехнулся, качнул головой. Костя поправил перчатку. И только Долговязый смотрел на нас серьёзно, будто ждал ответа.

– Короче, Бошняково Чат, не забудь фотку кинуть, – прервал молчание Коренастый, глядя на меня.

Я кивнул. Мы пошли к мотоциклам. Перед тем как надеть шлем, я обернулся. Поток всё так же бился о камни, но сахалинцев уже не было. Только кострище и гул воды – словно голос Синего Медведя.

Мы тронулись. Шум стих в шлеме, как голос, который больше не повторится. Оставшиеся километры до маяка пролетели быстро.

Он стоял у кромки обрыва – тихий, облупленный, с именем Бошняка, лейтенанта Амурской экспедиции. Того самого, что первым нашёл здесь уголь. Топливо империи,      топливо каторги. Огонь, добытый из земли, обернулся цепями.

Позднее, в годы японской префектуры Карафуто, на этом месте стояло селение с названием Нисисакутан. От него не осталось ничего, кроме памяти и пустоты, в которой когда-то звучали чужие имена.

Потребность в маяке появилась лишь во второй половине XX века, когда суда всё чаще шли в порты юго-западного Сахалина и в Татарский пролив.

– Бошняковский начали строить в конце Союза, – рассказывал я, пока мы, бросив мотоциклы на поляне, шли к маяку. – Фундамент заложили в семьдесят девятом. Работали активно, прерываясь только на зиму. К осени восемьдесят первого закончили и зажгли огонь.