Само собой разумеется, на известие, что больная хочет с ним поговорить, Полищук сделал стойку не хуже чистокровной легавой. Однако всё пошло прахом из-за некстати вошедшего в гостиную Васильковского. — Ты что здесь делаешь? — напустился он на прислужницу. — Как могла барышню оставить? — Да я… Да меня барышня сама послала! — попыталась было оправдаться та. — К господину уряднику! — Анна Никитична имеет что-то важное мне сказать, — пояснил Полищук. Видимо, не оставлял надежды, что доктор сменит гнев на милость и позволит увидеться с больной. Увы, Васильковский был твёрд, как алмаз. — Я ведь уже говорил вам, — холодно произнёс он, — никаких разговоров. Ладно Анна Никитична — она в силу молодости и женского склада ума не понимает, о чём просит. Но вы, господа! — Здесь он вновь посмотрел на Германа, как на зачинщика. — От вас я такого не ожидал. — И всё же, Илья Фёдорович, — задушевно отозвался урядник, — сделайте милость, проверьте, как там ваша пациентка. Возможно, один коротенький разговор ей и не повредит. Взгляд, которым его наградил доктор, был красноречивее десятиминутной речи. Тем не менее вслух Васильковский лишь проронил: — Разумеется, я проверю самочувствие больной. — И с ледяной властностью приказал Фёкле: — Идём.

Когда они вышли, Полищук опустился обратно в кресло и философски резюмировал: — Не сложилось. Жаль, жаль. — Немного помолчал и уже с чувством добавил: — А ведь Анна Никитична что-то важное сказать хотела! Я прямо-таки уверен в этом. Герману очень захотелось предложить не слушать доктора и всё-таки пойти к Анне. Однако он вовремя сообразил, насколько ребячески это прозвучит. А там и совесть напомнила, к чему могло привести самовольство в лечении столь серьёзного случая, и Герману осталось лишь вздохнуть: — Да, жаль, что не вышло. Тогда он ещё не знал, что судьба окажется снисходительнее доктора Васильковского и вскоре преподнесёт им настоящий подарок. Причём руками всё того же доктора.

— Вот, Михаил Романович, — сказал Васильковский, позже войдя в гостиную. — Похоже, то самое, ради чего Анна Никитична желала рискнуть своим и без того хрупким здоровьем. И он протянул уряднику сложенный в несколько раз листок. — Что там? — торопливо спросил вскочивший Полищук, едва ли не выхватив бумажку. — Вы смотрели? — Не имею привычки заглядывать в чужие бумаги, — чопорно отозвался Васильковский. А вот Герман бы с огромным желанием заглянул, и неважно, насколько некрасиво это выглядело бы. К счастью, урядник, быстро пробежав по строчкам глазами, подал листок Герману и с видом поймавшего мышь кота разгладил усы. — Всё же Анна Никитична редкой сообразительности девушка, — произнёс он. — С большим удовольствием поговорю с ней, когда уважаемый Илья Фёдорович дозволит. И наспех прочитавший записку Герман не мог с этим не согласиться. — Это что же выходит? — спросил он, поднимая взгляд от чернильных строчек. — И у Марии Петровны был мотив? — Мотив? — Васильковский не сумел сохранить мину равнодушия. — Подлить отраву? Что вы такое говорите? — Прочтите, — Урядник знаком попросил Германа отдать записку. — А после прибавьте к этому, что сегодня графин с лимонадом на кухне просила только падчерица Никиты Гавриловича. — Но тогда получается, — медленно начал Герман, — что она возвела напраслину на мать? И как бы он ни хотел, спрятать брезгливые интонации у него не вышло. — Пока похоже на то, — согласился Полищук. — Постойте! — Закончивший чтение Васильковский уставился на них, словно получив откровение. — Мария Петровна сегодня самовольно заходила к больной! Вот как раз, когда прислужница бегала к вам передать просьбу о разговоре. Я поднялся к Анне Никитичне в комнату и застал там Марию. — Так-так. — Урядник с предвкушением хрустнул пальцами. — Илья Фёдорович, будете вы за или против, но этой ночью в комнате больной следует установить скрытое дежурство. Я почти уверен, что злоумышленница ещё раз попытается отыскать компрометирующую её записку, и тогда мы поймаем её с поличным. — Полагаете, она заходила за этим? — Доктор явно не поспевал за мыслью Полищука. — Ну не новое же покушение устраивать! — отмахнулся урядник. — Одно дело — подлить яду, и совсем иное — попытаться убить кого-то своими руками. Тем более Мария Петровна всё же девушка из благородной семьи. Но что вы скажете о дежурстве? — Я буду участвовать! — с неожиданной для себя горячностью вклинился Герман. — Насчёт вас у меня сомнений не было, — не удержался доктор. И ответил Полищуку: — Хорошо, Михаил Романович. Будь по-вашему, наконец. — Благодарю за помощь следствию, — наклонил голову урядник. — А теперь, господа, слушайте, каков мой план…