— Ой, ты не спишь! Маша замерла у кресла, на котором лежало моё платье, и жестом ребёнка, застуканного за чем-то предосудительным, спрятала руки за спину. — Зачем ты… здесь? Непроизвольные паузы в разговоре напоминали то, как говорил Стародубцев, когда я только приехала в усадьбу. И теперь я по себе знала причину этого. — Зашла тебя проведать, — не моргнув глазом ответила Маша. — Какие бы гадости ты ни говорила в мой адрес, я беспокоюсь о тебе. «Что, правда, что ли?» Даже в моём состоянии взгляд у меня вышел весьма говорящий, потому что на Машиных щеках прибавилось краски. — Беспокоюсь, Аня, — с нажимом повторила она. — Да, ты гадко себя ведёшь, но ты мне как сестра. — Понятно. У меня получилось это уронить до обидного сухо, и румянец Маши стал ещё ярче, причём вряд ли от смущения. Тем не менее она продолжила играть роль и, присев на край моей постели, с дурно изображённым участием спросила: — Так как ты себя чувствуешь? — Прекрасно. — Я собралась с силами и произнесла фразу подлиннее: — С тобой разговаривал… урядник? На лицо Маши набежала тень. — Очень недолго. Мне было не о чем ему рассказывать. Лгала она или говорила правду? У меня не получалось разобрать, а для долгой словесной дуэли я пока не имела сил. Потому заставила себя смириться с тем, что более подробно ничего разузнать не выйдет, и вновь вернулась к кратким ответам. Повторила: — Понятно, — и замолчала, надеясь, что Маша либо догадается уйти сама, либо её спровадит приведённый Феклушей урядник. Однако «сердобольная» посетительница не спешила оставлять больную. Маша вновь заговорила о том, как ей меня жаль (но это наверняка кара Господня за моё дурное поведение) и в каком шоке она была, когда узнала о случившемся (тут я мысленно добавила: «И как огорчилась, когда выяснилось, что всё-таки осталась жива»). Рассказала, что урядник, господин Полищук, до самого вечера опрашивал слуг, но пока ни о каких своих догадках не упоминал. Не забыла она и похвалить доктора Васильковского, столь быстро вернувшего мне сознание. И именно на этом пассаже в комнату без стука вошёл названный господин. — Это что ещё такое? — нахмурился он на Машу. — Ну-ка, ступайте! К больной нельзя, никому! Она ещё слишком слаба, чтобы вести долгие разговоры. — Да-да, Илья Фёдорович, — закивала Маша. — Извините, я не знала… — Принимаю извинения, — раздражённо отмахнулся Васильковский, прерывая пустую болтовню. — Однако впредь прошу все посещения согласовывать со мной. Маша торопливо подтвердила, что так и будет делать, и быстренько покинула комнату. Доктор же молча измерил мне пульс и с холодком произнёс: — Анна Никитична, я очень прошу вас не совершать глупостей. Сейчас вам нельзя переутомляться, а каждый разговор — это утомление. Потому давайте без вольностей, хорошо? Дождитесь моего разрешения на посещения. «Доктор сказал: в морг. Значит, в морг», — мысленно скривилась я. И собрав ошмётки сил, сказала: — Тогда вы… передайте господину уряднику. — Передать? — нахмурился Васильковский. — Что именно? Я медленно повернула голову, взглядом показывая на туалетный столик. — Там… Средний ящик. В глубине. Доктор подошёл к столику и выдвинул нужный ящик. Покопался в его содержимом и наконец достал любовное послание, полученное мной по ошибке. — Это? — уточнил он, и я ответила слабым кивком. Повторила: — Отдайте… уряднику, — и капитулировав перед усталостью, сомкнула веки. — Хорошо, я передам, — услышала я голос Васильковского. — Не тревожьтесь о пустяках и спите. С вами всю ночь будет прислужница, пусть она и повела себя, как полная бестолочь. «Бедная Феклуша, — вздохнула я мысленно. — Надо же было мне её так подставить». А затем силы окончательно покинули меня, и я провалилась в сон.

Что меня разбудило? Снова шорох? Шестое чувство? Или просто так совпало: проснуться среди ночи?

Приоткрыв глаза, я сквозь ресницы смотрела на погружённую в ночную темноту комнату и соображала, отчего вынырнула из омута дрёмы. Что-то зашуршало, и в поле моего зрения возникла белая фигура. Она подплыла к платяному шкафу, тихо открыла дверцы и принялась копаться в чернильной глубине, шелестя моей одеждой. Я следила за фигурой безучастно: мне вдруг пришло в голову, что это сон. В самом деле, доктор обещал, что со мной будет сидеть Феклуша. А при ней, как бы глубоко она ни спала, никто из чужих не осмелился бы войти и столь беспардонно рыться в моих вещах. «Почти Джен Эйр», — подумалось мне. На душу легло тягостное предчувствие, я невольно шевельнулась, и фигура замерла. Обернулась (я уже без удивления узнала Машу), а затем бесшумно подплыла к постели. Замерла, глядя на меня сверху вниз, словно обдумывая что-то. А затем очень медленно потянулась и взяла в руки лежавшую на краю подушку. Сон это был или нет, но жест Маши мне не понравился. Я распахнула глаза, зашевелилась, пытаясь отодвинуться. Просипела: — Ты что делать собрала… — но закончить не успела. Подушка плотно легла на лицо, перекрывая доступ к воздуху. Однако только во мне взметнулась адреналиновая волна паники, как чей-то резкий голос рявкнул: — Прекратить! Почти одновременно подушка отлетела в сторону, и по глазам ударил свет.