Утром верная Феклуша пришла меня будить «с ранья» — то есть примерно часов через пять после того, как моя бессонница наконец сдала позиции. Потому вставать мне, естественно, не хотелось, но… «Надо, Аня, надо, — строго сказала я себе. — Нельзя оставлять "дражайших родственниц" без присмотра», — и кое-как отскребла себя от подушки.
Пока умывалась, пока прислужница помогала с одеждой, узнала, что Стародубцев ночь проспал хорошо, проснулся бодрым и уже изволил распорядиться насчёт завтрака. Что до Стрельникова, то, как и обещалось, он показался у ворот усадьбы с первыми лучами солнца. Забрал инструмент и вместе с помощниками направился куда-то в степь. Я мысленно пожелала ему удачи и попросила Феклушу, чтобы мой завтрак она принесла в комнату к Стародубцеву. Трапезничать в столовой — хоть в одиночестве, хоть в компании Элен и Маши — желания по-прежнему не возникало.
Анечкие папА в самом деле выглядел живчиком. Улыбался, шутил и через слово поминал, какая же я у него умница, раз сумела так быстро поставить его на ноги. — Вы торопитесь, папА, — снова и снова повторяла я терпеливо. — Я очень рада, что вам настолько полегчало, но ни о каком «поставить на ноги» пока и речи нет. Тем не менее «выход в сад» всё-таки должен был случиться. И после завтрака я занялась организацией этого мероприятия.
Инвалидная коляска была изобретена давным-давно, потому никакой Америки я здесь никому не открыла. Часа за полтора усадебный столяр и на все руки мастер Иван Максимович, которого даже Стародубцев уважительно звал по отчеству, из кресла и колёс от Аниного детского возка соорудил подобие каталки. Пока он этим занимался, я выбрала в саду самое живописное место и распорядилась отнести туда стол и стулья, постановив, что обедать с барином мы будем там. Растревоженная усадьба загудела ульем: хлопали двери, топотали ноги, обутые в сапоги и лапти, стучал молоток. И только комнат барыни и её дочки эта суета как будто не касалась. «И хорошо, — думала я, руководя выносом мебели через чёрный ход. — Даже если они готовят очередную подлость, пусть хотя бы сейчас под ногами не путаются».
И вот в ароматной тени вишен появился круглый стол, накрытый белоснежной накрахмаленной скатертью, а рядом с ним — два плетёных кресла. Иван Максимович не без гордости продемонстрировал мне кресельного «франкенштейна», которому выпала честь везти барина, и я, лично посидев и немного прокатившись в каталке, постановила, что получилось отлично. Щедрой рукой выписала столяру гривенник и отправилась в комнату больного — сообщать, что всё готово для «выезда на природу».
Стародубцев, как бы он ни желал это скрыть, был крайне взволнован. Феклуша и Прасковья уже облачили его в турецкий халат и феску, а на ноги предполагалось надеть турецкие же туфли без задника и с загнутыми носами. — Вы у нас настоящий паша, — вспомнила я свою вчерашнюю ассоциацию, и Стародубцев горделиво приосанился. С видом великой милости опёрся на подставленное плечо прислужника Никиты и медленно двинулся из комнаты, шаркая подошвами.
Лестница была опасным участком, потому я спускалась перед больным и его помощником, то и дело оглядываясь и приговаривая «Осторожно, осторожно». Стародубцев тоже крепко держался за перила — ломать себе что-нибудь ему, понятное дело, не хотелось. Так что спускались мы чрезвычайно не торопясь и, оказавшись в холле, пот со лба смахнули отнюдь не фигурально. Дальше больной гораздо бодрее пересёк холл, миновал последнее препятствие в виде крыльца чёрного хода и с громким «Уф!» тяжело опустился в поджидавшую его коляску. Впрочем, тут же повернулся ко мне и весело произнёс: — Ох и штуковина! Максимыч небось постарался? — Кроме него некому, — улыбнулась я. Сказала вставшему позади коляски Никите: — Ну, с Богом! Толкай в сад! И мы поползли через лужайку к саду.
Путь, занимавший у меня не больше пяти минут, сейчас растянулся на все пятнадцать. И когда мы наконец добрались до места, «Уф!» сказали уже мы с прислужником. Зато Стародубцев был просто счастлив. — Ох, Аня, ну какая же ты умница! — в тысячу первый, наверное, раз выдал он, перебравшись в плетёное кресло и с наслаждением вытянув ноги. — Вот правильно сказала: как в склепе я лежал. А тут вон — весна! Май! Запахи какие! Солнце! Зелень! Ох, Аня, как жить-то хорошо! — Согласна с вами, — улыбнулась я, поправляя у него под спиной подушку, и знаком отпустила Никиту. — Жить — всегда хорошо. А когда май так бушует, жить просто обязательно. — И всё благодаря тебе. — Растроганный Стародубцев протянул мне руку и крепко сжал пальцы. — Ангел мой! — Вы снова преувеличиваете, — покачала я головой, не принимая сказанные на эмоциях похвалы всерьёз. Мягко высвободила руку и налила нам по стакану лимонада, так предусмотрительно принесённого кем-то из прислужников заранее. «И ведь не просила! — подумала я, поднося напиток к губам. — Какие они здесь всё-таки молодцы!» Сделала глоток и невольно поморщилась от горечи. Цедры переложили, что ли? — Погодите, папА, — остановила я Стародубцева. — Горько очень. Скажу, чтобы переде… На последнем слоге мой язык вдруг онемел. Цветущий сад каруселью поплыл перед глазами, колени подломились. И не успев толком испугаться, я потеряла сознание.