Он проснулся в чужой комнате и чужой постели. Небо за окном хмурилось так низко, что того гляди накроет землю. День. Уже день.

Преодолев тошнотворную слабость, Алексей встал и оделся. Столкнулся в дверях с лекарем, низеньким мужчиной с подносом в руках. От испуга тот не удержал свою ношу, и на пол с треском полетели стакан воды и какие-то пузырьки.

– Зачем же вы встали, сударь? – пролепетал лекарь, виновато косясь вниз. – У вас такой жар был, я уж думал, вы вовсе не жилец. Вам нужен постельный режим, хорошее питание и…

Алексей молча оттеснил его плечом. Зашагал по коридору. В висках стучало, перекрывая летевшее вслед бессмысленное лопотание. За поворотом он столкнулся с караульным. Лица не помнил – может, той ночью его здесь и не было. Но по промелькнувшему в глазах ужасу Алексей понял: все знает.

– А, вы очнулись, – караульный мужался, стараясь говорить ровно. – Я должен передать вам, что его величество хочет видеть вас в Зимнем дворце, как только вы встанете на ноги.

В Зимнем дворце. Не в Михайловском замке.

Алексей не стал спрашивать.

Улицы окутывал влажный туман. Прохожие встречались редко, будто чувствовали – плохое время, чтобы шататься по городу. Свет в окнах Зимнего дворца горел сквозь белесую дымку, как маяк. Или – как пламя свечи, притягивающее бестолковых мотыльков.

Никто не остановил его – ни на входе, ни на лестнице, ни в коридорах. Все знакомые отворачивались или отводили взгляд, торопились по неожиданно возникшим делам. У гвардейца, замершего у лестницы, Алексей спросил, где может найти императора. Тот посмотрел на него со странным выражением, но ответил: в кабинете.

Роскошь Зимнего дворца сегодня выглядела особенно нелепо. Пробираясь сквозь сплетение коридоров, Алексей боролся с тошнотой. Он шел дорогой, по которой ходил тысячу раз. Замер в приемной, где провел, казалось, половину своей жизни. Медленно подошел к закрытой двери. Поднял свинцовую руку. Постучал.

Донеслось:

– Входите.

Он вошел.

Свечи не горели, и пасмурный день едва освещал сумрачный кабинет. Александр сидел за письменным столом своего отца, сцепив пальцы в замок. Его золотистый лоск поблек, затененный усталостью. Бессонные ночи темными пятнами лежали на веках, глаза застыли двумя ледяными омутами. Но, завидев его, Александр просветлел.

– Ты пришел, – выдохнул он с облегчением. – Хорошо. Отлично.

Александр встал. Обойдя стол, приблизился. Окинул Алексея взглядом с ног до головы, задержался на изорванной рубашке.

– Нет, в этом ты не пойдешь. Наденешь мою.

– Не пойду куда?

Пять ударов сердца. И потом – пять слогов:

– На похороны.

Они застыли в вязком болоте молчания. Александр стоял так близко, что Алексей мог разглядеть тонкие пурпурные сосуды, иссекающие его веки, каждый золотистый волос в тугих локонах. Даже едва различимые следы от вдавленных зубов на приоткрытых губах.

– На похороны, – повторил Алексей глухо.

– Моего отца. – Александр смотрел куда-то сквозь него. – У него был удар.

Снова – ржавое железо во рту, резкое и колючее.

– Удар чем?

Александр вздрогнул. Нахмурился.

– Апоплексический удар.

«Я мог бы убить его», – подумал Алексей.

Они здесь вдвоем. Разве не это бы сделал по-настоящему верный человек? Ведь Александр знал. Даже если не сам занес руку для удара, даже если не сам отдал приказ – он все равно знал достаточно, чтобы появиться в тот вечер на заставе. Все произошло с его согласия, молчаливого или нет.

В венах не было тьмы. Вся черная ярость принадлежала Алексею.

– Мы одни здесь, – процедил он. – Так зачем ты лжешь?

Он был готов к пощечине. Может, готов был даже перехватить руку и вывернуть с хрустом запястье. Но Александр только посмотрел на него, глазами, такими же туманными, как день за окном.

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

– А ты так и не понял, почему я не спросил тебя ни о чем в тот день, когда умерла моя бабушка?

Алексей до боли стиснул кулаки.

– Я ответил бы тебе. Ты сам не спросил. А я тебя – спрашиваю.

– Дай лучше мне спросить. – Глаза Александра снова блеснули холодом. – Зачем, по-твоему, люди лгут?

Алексей ответил ему таким же ледяным взглядом.

– Потому что не хватает смелости сказать правду.

Губы Александра дрогнули.

– Это ответ честного человека. Но лжец скажет тебе – потому что ложь чище правды.

Чище? Еще бы. Алексей ведь этим и был ослеплен все эти годы. Чистотой. Искренностью. Последним кусочком потерянного детства.

И все – ложь.

Он знал Александра столько лет. Столько раз гулял с ним по тенистым дорожкам гатчинского парка, столько раз беседовал с ним при свете истекающих воском свечей. Столько раз спасал ему жизнь. Столько раз смотрел издали, как тот подбадривает своих подчиненных или смеется с друзьями, для каждого находит мягкое слово, утешение, улыбку. За каждого, кто в этом нуждался, вступается – как в ту ночь, у столба. Такой отзывчивый. Такой благородный. Совершенный царевич, сошедший со страниц доброй сказки.

Да только Александр не был сказочным царевичем. Он был сказочником.

Александр побледнел, уставился на него немигающим взглядом.

– Ты смотришь на меня так, будто я чудовище.

«Так прикажи меня ослепить».

– Почему ты молчишь?

«Прикажи вырвать язык».

Он ведь теперь – император. Император… Хотелось одновременно засмеяться и завыть.

Александр отступил на шаг, обхватил себя руками. Снова вскинул голову.

– Неужели ты не понимаешь? – его глаза яростно сверкали. – Это нужно было сделать, нужно! Он слишком долго балансировал на грани безумия. Царский огонь или нет, но что-то свело его с ума. Он всех бы нас увлек в бездну, он… он отдал бы меня ему. Да ты же сам все знаешь! Ты видел, каким он стал. Он в каждом видел изменника, в каждом подозревал…

– И был неправ?

Александр дернулся. Уставился на Алексея так, будто тот его ударил. Потом медленно провел рукой по лицу. Голос его сделался совсем ржавым:

– Когда всех вокруг клеймишь предателями, что же удивительного в том, что рано или поздно кто-то в самом деле решит тебя предать? Ведь он уже совсем никому не верил, даже тебе. Кто в здравом уме отослал бы от себя самого верного человека? А я? У него был подписанный указ о моем аресте. Моем, и матушки, и… – Александр потряс головой. – Нет. Нет, это был единственный выход.

Он снова смотрел на Алексея. Его глаза блестели, но Алексей, как ни старался, не мог понять, каким чувством они горят. Александр заговорил снова, еще ржавее, еще глуше:

– Так что ты, думаешь, я чудовище? Думаешь, я желал его смерти? Желал всего, – он взмахнул рукой, обводя полутемный кабинет, – этого? Надеть на себя окровавленную корону? Стать императором? Думаешь, я об этом мечтал?

Никогда прежде он не был так мало похож на сошедшего с церковной росписи ангела. А на кого был? На человека? Да, но на человека ли, которого Алексей знал? И знал ли он хоть кого-то?

Он смотрел на Александра очень долго. Пытался найти хоть какой-то ответ в его полыхающих глазах, в мертвенно-бледном лице, в подрагивающем подбородке и сжатых кулаках. В сотне воспоминаний, светлых и страшных, добрых и дурных. Был ли жив мальчишка, которого он учил стрелять из пушки? Юноша, с которым они убегали из горящего театра? Мужчина, которого он на своих плечах вытащил из Петропавловской крепости? Существовали ли они вообще? Хоть один из них?

«Разве теперь это важно? – подумал он сквозь стук крови в ушах. – Ведь все равно у меня, кроме него, больше никого не осталось. Никого, кто остался бы со мной. Никого, кто мог бы пообещать смысл».

Чудовищная бездна, разверзшаяся под ногами, предлагала лишь два пути. Убить Александра или…

– Я не думаю, что вы чудовище, – произнес Алексей тихо, чувствуя, как наливается тяжестью переносица. – Вы – мой император.

Из Александра вырвался свистящий выдох. Он тяжело сглотнул, облизнул губы.

– Так ты останешься?

Алексей вспомнил мутное видение, пятно цвета в царстве тумана. Слова. Что в этом – правда, а что – бред лихорадочного сознания? Верит ли он хоть чему-то? Хотя бы себе?

– Шторм идет, – произнес Алексей глухо. – Кто-то должен его остановить.

– Да, – Александр снова подался вперед. – Да, должен. Я это сделаю. Я принял свою судьбу. Я – остановлю тьму.

Алексей молчал, глядя, как струится за плечами Александра призрачный туман. И где же она, эта тьма? Где – на самом деле?

В просвет меж туч неуверенно выглянуло солнце, прореживая белесую дымку за окном. Александр стоял перед ним, светлый и царственный, но на его свет Алексей смотреть не хотел.

– Служи мне, – прошептал Александр. – И будь мне другом – до самого конца.

Медленно, будто атлант, согнувшийся, наконец, под тяжестью небес, Алексей опустился на колени.

– Да, ваше величество.