Эдвин приближался к парадным дверям, возле которых я ждал его. На отце были тёмно-серый сюртук, дорожный плащ и чёрные перчатки; одежда подходила для деловой встречи, где следовало выглядеть состоятельным и собранным, но не напоминать гостям о фамильных церемониях. Я выбрал тёмно-синий камзол, серый жилет и лёгкое пальто, скрывавшее худые плечи.

— Готов?

Я кивнул.

Марсден распахнул двери, и мы вышли во двор. Низкие тучи закрывали небо сплошным серым слоем. Дождь прекратился, но воздух оставался влажным.

Фамильная карета ждала у нижней ступени; на лакированном боку темнели капли, кучер сидел на козлах, а рядом с ним занял место караульный в синем сюртуке с серебряным кантом.

Отец жестом предложил мне садиться первым. Лакей подал руку, но опираться на неё я не стал:

— Спасибо, не нужно.

Я самостоятельно поднялся в салон, Эдвин устроился напротив. Дверца закрылась, колёса прошуршали по гравию и с глухим стуком выкатились за ворота.

Во время недавней поездки с Мирой всё внимание было сосредоточено на моём состоянии. Отец же не спрашивал, удобно ли мне сидеть, не проверял, не дует ли от окна. Он снял перчатки, расправил их на колене и несколько минут молча наблюдал за улицей.

Маршрут тоже оказался иным. Карета не повернула к театральной площади и кондитерскому дому Валье, а спустилась с западного холма в деловую часть Лонбриджа. Стены и заборы усадьб уступили место тесным каменным зданиям, конторам, мастерским и книжным лавкам. По мостовой двигались крытые повозки с углём и какими-то бочонками; на перекрёстке газетчик держал в руках свежие листы, громко оглашая последние городские события. Возле почтового двора посыльные разбирали вечерние связки писем.

Типография Лакнера находилась у старой Почтовой площади, куда свозили распоряжения комиссий, судебные объявления и городские новости, чтобы через несколько часов отправить их по лавкам и учреждениям уже в виде сотен одинаковых страниц.

Эдвин отпустил край занавески и повернулся ко мне.

— До типографии около двадцати минут, Корбин. Обсуждать сам бюллетень в дороге я не намерен: ты подготовил структуру, аудиторию и выводы, а Лакнер изучил присланный образец. Думаю, этого достаточно, повторение известных доводов пользы нам не принесет. Меня занимает другой вопрос, который я хотел бы тебе задать. Сегодня при Селесте ты заявил, что в двенадцатом мире живёт пять миллиардов человек. Ты назвал число весьма уверенно, причем использовал его при описании проекта, который теперь будут рассматривать два Дома.

Карета вошла в поворот. За окном прошли высокие стены банка, следом показался длинный фасад страховой конторы с каменными чашами весов над входом. Отец дождался, пока стук колёс на булыжниках сменится мягким шорохом по деревянному настилу.

— Я знаю, что на записи Хорна ты видел одну деревню, поля, дорогу и несколько местных механизмов. Коронные отчёты, доступные Даллосам, пока не содержат оценки населения, Хорн тоже тебе подобного числа не называл, я уточнил у него. Твои способности тоже не объясняют его происхождение: Анализ связывает имеющиеся сведения, но не создаёт знания из пустоты.

В голосе отца не было обвинения. Он разбирал мои слова с той же основательностью, с какой утром разбирал соглашение с Селестой Вейр.

— Я не требую раскрывать каждую догадку, возникшую благодаря твоему классу, однако сегодня я позволил тебе подкрепить репутацией Даллосов утверждение, источник которого мне неизвестен. Если число взято наугад, я должен узнать об этом сейчас. Если у тебя есть источник, о котором нельзя говорить открыто, мне требуется хотя бы понять, заслуживает ли он доверия. Скажи мне, откуда взялись пять миллиардов людей, Корбин?

Вопрос застал меня врасплох, но мне было не пятнадцать, чтобы отвечать растерянным мычанием. Ещё до того, как Эдвин задал вопрос, я задействовал Анализ.

Фокус: 12 → 11

Окружающий мир стал четким и ясным, как улица в сухой морозный день. Звуки разошлись по слоям: стук обода о камень, скрип кожаных ремней, дыхание лошадей, свист ветра возле оконной рамы, далёкий выкрик газетчика.

Память с готовностью раскрыла увиденную запись, разложила фрагмент за фрагментом. За пару секунд я прогнал всю запись в своих воспоминаниях: вновь прошёл по деревенской улице, осмотрел поля, дорогу, дома, инструменты и фабричные вещи. Искал карту на стене, лист с цифрами, название области, обрывок газеты, учебник — любое основание для оценки населения.

Ничего подходящего не нашлось. Но даже если бы нужная строка случайно попала в запись, возник бы более опасный вопрос: каким образом пятнадцатилетний Корбин Даллос прочёл письменность неизвестного мира?

Анализ перебирал версии, чтобы обосновать это число и отбрасывал их одну за другой. Развитая техника доказывала наличие промышленности, крупных производственных цепочек и системы перевозок, но не позволяла судить о населении ВСЕЙ планеты. Несколько машин могли принадлежать государству с десятками миллионов жителей или цивилизации, расселившейся по нескольким материкам.

Обработанные поля подтверждали высокую плотность населения в этой конкретной местности, но одна земледельческая область ничего не говорила об океанах, пустынях и других территориях, не попавших в запись.

Единообразие одежды, инструментов и бытовых предметов указывало на массовое производство, но связать его с пятью миллиардами тоже было невозможно. Даже порядок числа оставался гипотезой, а не выводом.

Можно было блефануть: сослаться на Анализ и заявить, что способность построила приблизительную модель. Но отец наверняка уже прочел все об Анализе, что нашлось в архивах, узнал пределы навыка и спросил бы, какие исходные сведения дали такой результат. Разумеется, повторить расчёт я не сумел бы.

Приписать число Хорну уже не удастся: отец сказал, что уже успел побеседовать с наставником.

Надёжного ответа не давал ни один путь. Поэтому, когда отец наконец задал вопрос, я отвел взгляд и слегка поморщился.

— Пять миллиардов, десять или один — какая разница, сколько людей там живет? Зато ты видел, как подействовала цифра на неё? Она решила, что у нас уже собраны сведения о мире, а проект опирается не на одну-единственную запись Хорна. Когда появится настоящее число тамошнего населения, сотрудничество успеет зайти достаточно далеко, чтобы из-за расхождения в цифрах никто не отказался от всей затеи.

Эдвин раздумывал пару секунд. Все еще работающий Анализ не обнаружил ни возмущения, ни нравственного осуждения. Хотя, честно говоря, читать мимику отца было сложновато даже моему навыку.

— Разница между одним и десятью миллиардами определит объём рынка, число необходимых маршрутов, цену разведки и внимание Короны, — наконец ответил Эдвин. — При одном значении мы готовим торговую экспедицию. При другом обсуждаем отношения с миром, население которого превосходит совокупное население всех доступных нам миров.

Он немного наклонился вперёд, и свет из окна лёг серой полосой на его сцепленные пальцы.

— Да, я видел реакцию Селесты, Корбин. И твой расчёт действительно сработал. Однако её потрясла не одна цифра: она увидела, что глава Дома Даллосов услышал её и не поправил собственного сына. С этого мгновения пять миллиардов стали не твоим личным предположением, а сведением, за которое отвечаю я. В том числе и крохотной долей репутации.

Отец говорил спокойно и размеренно, роняя слова, как тяжелые камни. Обычная отповедь позволила бы изобразить подростковое раздражение: слегка скривиться, внутренне огрызнуться, а потом неохотно буркнуть, что он придирается к удачному ходу. Но Эдвин не оставлял мне такого удобства: он терпеливо объяснял цену ошибки в той мере, которая для главы Дома имела значение, — в мере доверия.

— Если ошибка обнаружится после обоюдного вложения средств, Вейры не разорвут соглашение, здесь ты, вероятно, прав. Они поступят разумнее: они сохранят обнаруженную ложь и используют её в следующем споре о долях, расходах или доступе к информации. По мере роста цены выхода из проекта будет дорожать и их рычаг. Если бы ты сказал «Имеющиеся сведения допускают население, исчисляемое миллиардами», Селеста тоже непомерно удивилась бы, а мы сохранили бы возможность уточнить эту оценку.

Отец поднял перчатки с колена, провёл пальцами по коже и продолжил:

— Блеф допустим, если ты заранее знаешь, как выйти из ситуации без потерь, когда этот блеф обнаружат. Но сегодня твоим союзником был я, и ты своими словами меня немножечко подставил.

За окном возникли первые корпуса Почтовой площади. До типографии оставалось несколько минут езды.

— В предварительных бумагах я заменю число указанием на возможный миллиардный масштаб и отмечу отсутствие надёжной оценки. Думаю, исправление не привлечёт внимания, если сделать его до появления расчётов. Но впредь, я надеюсь, мы будем действовать вместе и не станем скрывать друг от друга такие вот рискованные ходы.

На этом отец закончил разбор. Я же отпустил Анализ, и ясность восприятия ослабла.

— Я понял свою ошибку, — чуть склоняю голову. — Прошу прощения за то, что сказал это, не посоветовавшись с тобой. Это были одни из моих первых серьёзных переговоров. В следующий раз выберу иную формулировку.

Эдвин принял извинение коротким кивком.

— Ты верно определил, на что следует надавить, увидел реакцию Селесты и изменил её представление о масштабе проекта, тут я тобой доволен. Проблема возникла лишь в том, что свое впечатление ты подал как точное сведение.

Отец говорил спокойно, без назидательной суровости. Он не запрещал рисковать, не требовал стерильной честности в торговых переговорах с «союзниками» и не делал вид, будто сам никогда не подталкивал человека к выгодному Даллосам выводу. Эдвин объяснял, как лгать легче и безопаснее, причём главным условием выставил не собственное одобрение, а согласованность людей на одной стороне стола.

Сомнительная нравственность урока не мешала ему быть полезным. Спасибо, отец, я это запомню.

Карета миновала почтовый двор. За окном уже виднелся вытянутый кирпичный корпус типографии с высокими окнами, дымовой трубой и крытым подъездом для грузовых повозок. До нас уже доносился размеренный грохот печатных машин.

— На Лакнера давить не нужно, — произнёс отец. — Селесте требовалось показать новый масштаб выгоды, но Лакнер-старший десятилетиями управляет типографией и не любит идеи, нарушающие налаженный порядок. Он приведёт настоящие расходы на бумагу, набор, правку и распространение, после чего предложит отложить пробный выпуск до удобного времени. Просто убеди его в достойности своей идеи. Я, конечно, как совладелец типографии, могу потребовать выделить машины для твоего проекта, но обижать Лакнера я не хочу. Нам нужно его участие, а не подчинение, так что постарайся. Я в тебя верю.

Карета прошла под аркой и остановилась у крытого подъезда. Лакей открыл дверцу; первым вышел Эдвин, за ним спустился я.

Низкие тучи по-прежнему держались над городом, но дождя не было.

Я забрал с сидения папку с расчётами и образцами бюллетеня. Уверенность в успехе предприятия держалась не на одном удачном доводе: предполагаемые расходы были не единожды пересчитаны, возможные возражения Лакнера предусмотрены, направления разговора я так же продумал. Лакнер мог заговорить о цене бумаги, загрузке наборщиков, сбыте, подписке или риске для репутации — к каждому его вопросу у меня имелся ответ.

Эдвин направился к входу, и я пошёл рядом.

Перед складским корпусом рабочие разгружали тюки бумаги, укрытые промасленной тканью. Конторщик с дощечкой отмечал каждый тюк, второй служащий разрезал обвязку и проверял края листов на сырость. При виде фамильной кареты несколько человек приветствовали Эдвина, но работа не остановилась.

Над массивными темными дверями висела потемневшая медная вывеска: «Лакнер и сыновья. Типографическое и издательское товарищество». Эдвин привычно толкнул ее, я с ловкостью больной мыши шмыгнул следом.

За входной дверью промышленный гул усилился. Пол едва заметно дрожал в такт печатным машинам. В воздухе смешались запахи свежей краски, влажной бумаги, масла и нагретого металла. Из производственного зала доносились удары прессов, стук наборных касс и короткие команды мастеров.

Навстречу вышел пожилой конторщик в тёмном жилете. На манжетах остались следы краски, за ухом был закреплён карандаш.

— Лорд Даллос и… господин Корбин?

— Верно. Не подскажете, где господин Лакнер?

— Господин Лакнер находится в расчётной комнате. Проводить?

Эдвин ответил кивком, и конторщик повёл нас вдоль внутренней галереи.

Отсюда открывался основной зал: наборщики работали за наклонными столами, печатники проверяли листы возле прессов, мальчишки-подмастерья переносили готовые стопки к сушильным рамам. На дальней стене висели образцы шрифтов, производственное расписание и доска текущих заказов.

Расчётная комната находилась над конторой. Звуки машин проникали и сюда, хотя обитые войлоком двери приглушали грохот до приемлемой пульсации. На длинном столе уже лежали мой образец бюллетеня, несколько газет, бумаги с пометками.

Лакнер-старший ждал у окна. Ему было около шестидесяти: плотная фигура, коротко подстриженные седые волосы, аккуратная борода и широкие пальцы человека, который, возможно, когда-то сам работал у печатного станка. Сюртук его был сшит из дорогой ткани, хотя на правом рукаве виднелось небольшое пятно чёрной краски, которое Лакнер не попытался прикрыть.

Мужчина обернулся на хлопок закрывшейся двери, обошел стол и с уважением приветствовал отца.

— Лорд Даллос, благодарю, что приехали лично.

После этого Лакнер перевёл взгляд на меня и приветствовал уже сдержаннее:

— Молодой господин Корбин. Ваш образец я прочёл дважды. Признаю, эта идея заслуживает разговора.

Эдвин занял предложенное кресло. По тому, что он устроился в отдалении, было ясно: начинать и защищать предложение предстоит мне.

Лакнер сел напротив и коснулся пальцем образца первого выпуска.

— Предлагаю начать с главного вопроса. Купец уже получает городскую газету, распоряжения комиссий и ценовые листы поставщиков. Зачем ему каждый месяц платить еще и за бюллетень?