Оправдываться я не стал. Сперва отодвинул кресло, сел и расправил на коленях салфетку, затем придвинул к себе графин и налил воды, выпил несколько глотков, поставил бокал возле тарелки и лишь тогда поднял взгляд на родителей.

— Мама, отец. Понимаю, мой вид вас напугал. Но сейчас постарайтесь успокоиться и выслушать меня.

Мира осталась рядом с креслом, однако спорить не стала. Эдвин кивнул.

— Мы договаривались о границах. Вы имеете право знать, что произошло и насколько это опасно. Сейчас угрозы нет. Я вижу все отчётливо, повреждения внутренних каналов целительница не обнаружила. Краснота продержится несколько дней, потому что от напряжения полопались мелкие сосуды. Выглядит страшно, но зрению это не угрожает. Поэтому я не кинулся к вам сразу, как вылез из кареты.

Правда оставалась правдой, хотя я аккуратно повернул её удобной стороной. В моём пересказе «на несколько минут почти ослеп» стало «сейчас вижу отчётливо»; «опустил Фокус ниже разрешённого вами и целителем предела» — «перегрузил восприятие». Ни одного прямого обмана, просто правильно поданые факты.

Я отломил кусок хлеба, положил рядом ломтик рыбы и начал есть, не торопясь и не изображая голод. Аппетит был мелочью, но Мира заметила и его.

— Целительница сняла боль, проверила пульс, зрение и движение энергии по каналам, — добавил я. — К тому же после лицея меня видел Хорн. Если бы наставник заметил что-то тревожное, он бы доложил вам или сам вызвал целителя.

— Теперь насчет глаз. Я недооценил нагрузку от частого переноса управления между големами. Решение оказалось рискованным, и тем же способом действовать я уже не стану, свою ошибку я уже понимаю. Если придётся снова работать с несколькими големами, я буду куда осторожнее.

— Он и мне сказал, что перестарался, — вмешалась Элина, всё ещё сжимавшая салфетку под столом. — Но ничего плохого не случилось ведь?

Эдвин всё это время наблюдал за мной с выражением, в котором не удавалось различить ни одобрения, ни раздражения. Человек, десятилетиями сидевший за столами переговоров, наверняка видел, как я расставил факты и оставил часть подробностей за рамками рассказа.

И все равно он остался на моей стороне.

— Достаточно, Мира, — произнёс отец, когда она набрала воздух для нового вопроса. — Корбин уже посетил целительницу, и та не обнаружила опасных последствий.

— Но его глаза!..

— Иногда красные глаза остаются лишь красными глазами. Если появится что-то по-настоящему ужасное, мы вызовем лекаря. Пока ничего плохого я не вижу. Он самостоятельно дошел до столовой, говорит вполне связно.

Мира перевела взгляд с мужа на меня. Желание окружить сына лекарями никуда не исчезло, но она всё же вернулась к своему месту. Стул тихо скользнул по ковру, мать села и положила ладони возле остывающей тарелки.

Эдвин дождался, пока Марсден снимет серебряный колпак с блюда и разложит горячие овощи, после чего в его голосе появилось сухое любопытство:

— Теперь, когда мы установили, что ты не умираешь, хотелось бы услышать, ради чего ты довёл себя до такого вида.

Я рассказал, как проходило практическое занятие.

Элина перестала ковырять соус уже при первом появлении големов, а когда два щитовых голема подхватили грузового под металлические дуги и понесли его вместе с манекеном, она представила нелепую трёхголовую связку, прикрытую щитами с обеих сторон, и улыбнулась.

Эдвин одобрительно кивнул, когда я рассказал, как остановившиеся големы намертво закупорили дорогу, отрезав Вайса и Терн от ворот.

— И тогда щитовой, уже пересёкший западную черту, вернулся на один шаг и закрыл товарища деревянной рукой. Ренн поднял флажок и присудил победу мне.

Элина торжествующе ударила ладонью по столу. Ее вилка чуть подпрыгнула, звякнула о тарелке, и сестра тут же виновато спрятала обе руки на коленях. Однако вопрос всё равно задала:

— Значит, ты один победил пятерых лицеистов⁈

— Я не так хорош. В настоящей драке Делла могла за минуту вырубить меня, отнести в лазарет и вернуться помогать остальным. Но — да, я выиграл состязание с определёнными условиями.

— Всё равно победил! — упрямо ответила Элина.

О выдвинутой кандидатуре на место Командира и последующем разговоре с Альденом я рассказал куда короче.

— Завтра Альден принесёт соглашение, — завершил я. — Если Ренн официально утвердит меня заместителем, Морланды заплатят сто золотых за подготовку группы. Пятьдесят после подписания, вторую половину — после показов. Первое место принесёт ещё двадцать пять.

Несколько ударов сердца отец молчал. За окнами с ветвей падали запоздалые капли, а Марсден бесшумно менял возле Миры остывшее блюдо.

Мать отреагировала первой.

— Сто золотых, — повторила она. — За что? За несколько дней работы лицеиста?

— В первую очередь за отказ от возможности получить командование, — спокойно уточнил Эдвин.

— И Ренн пока ничего не одобрил, — напомнил я. — Если он не согласится, договор мы не заключим и денег я не получу.

Эдвин откинулся на спинку кресла:

— Значит, за один день ты добился права бороться за командование, обменял это право на гарантированное место в группе и увеличил личный капитал примерно на четверть.

И пожертвовал всего-лишь временно покрасневшими глазами. Кажется, даже в той жизни у меня не было более выгодных сделок.

Мира тоже посмотрела на меня иначе.

— В самом договоре нужно прописать и ограничения на физическую работу, — добавила она. — Не хочу, чтобы Альден Морланд решил, будто за сто золотых приобрёл право доводить тебя до нового срыва.

Эдвин кивнул:

— Это хорошее и необходимое условие. Добавь право отказаться от любой нагрузки, запрещённой целителем или Хорном. И не подписывай документ, если его формулировки позволят Морландам требовать твоей работы после завершения показов, даже под видом последующего разбора. Обязательства должны заканчиваться в указанную дату.

Совет отца оказался вполне разумным. Я мысленно добавил оба пункта к завтрашнему разговору

— А завтра можно посмотреть на тренировку? — спросила сестра.

— На завтрашнюю тренировку я тебя не отпущу, — ответила Мира прежде, чем я успел открыть рот.

— Но всего один раз! Я сяду далеко, не буду отвлекать Корбина и даже разговаривать не стану!

— Если все пройдет, как задумано, мы увидим Корбина на показах.

Элина нахохлилась, доела последнюю ложку сливочного крема с печёной грушей, тщательно собрала крошки кончиком ложечки и положила её поперёк тарелки с видом человека, успешно завершившего важную работу.

— Я пойду к себе, — объявила она. — Мне нужно узнать, можно ли между вышитыми лилиями поместить дракона.

Сестра соскользнула со стула, поцеловала Миру в щёку, пожелала отцу доброй ночи и кивнула мне. Дверь за ней закрылась с мягким щелчком.

Эдвин едва заметно повернул два пальца. Марсден понял жест без пояснений: слуги собрали последние тарелки, убрали блюдо с десертом и оставили на скатерти лишь графин, три бокала и свечи. Один за другим они вышли в коридор, дверь закрылась, шаги стихли.

Обычно после такого знака отец и мать оставались, только если им нужно было поговорить о чем-то наедине, поэтому Мира удивлённо посмотрела на меня, когда я не вышел вслед за Элиной.

— Корбин, случилось что-то ещё?

— Не то что бы случилось… В общем, мне понадобятся сведения о твоих родственниках, мам. Медицинские записи за несколько поколений — обо всех, кто учился в лицее или проходил проверку каналов в детстве.

Я рассказал о серой папке, полученной в лазарете, и объяснил, зачем запросил медицинские карты Даллосов за полтора века. Рассказал, что в роду отца встречались люди со слабым резервом, тяжёлым восстановлением, худым телом и плохими классами, однако постоянная телесная слабость с раннего детства, низкая проводимость и каналы, которые годами не отвечали на лечение, соединились лишь во мне. «Играл в генетическую лотерею. Проиграл».

Эдвин сцепил пальцы, положив руки перед собой, и задал следующий вопрос:

— А если среди родичей твоей матери тоже не найдётся сходного случая?

— Такой исход возможен. Тогда причиной могло стать редкое сочетание наследственных признаков, перенесённая болезнь. Но остаётся и другая возможность: кто-то намеренно поддерживал мою слабость.

Мира переглянулась с мужем. Хотя нет, не просто переглянулась, между ними состоялся самый МНОГОЗНАЧИТЕЛЬНЫЙ обмен взглядами, который я когда-либо видел.

— Это слишком сложный вопрос…

— Я не думаю, что родичи Миры имеют к этому отношение… — одновременно произнёсли Мира и Эдвин.

Они осеклись, посмотрели друг на друга и жестами предложили собеседнику продолжить. Три долгие секунды в столовой потрескивали свечи. Затем родители снова заговорили вместе:

— Я думаю, что тебе следует сперва объяснить…

— Дом, в котором выросла твоя мать…

И снова замолчали. Неловкость росла. Ещё немного, и кто-нибудь из нас все-таки скажет какой-то секрет, либо решит сбежать через сад.

— Давайте поговорим начистоту, мама и папа, — предложил я. — Что на самом деле происходит? Почему мы ведём себя как… — чуть не сказал «герои драмы», — персонажи бульварной книжонки, которые знают семейную тайну и вместо того, чтобы поговорить о ней, лишь многозначительно вздыхают?

Эдвин повернулся к Мире, но мама молчала.

— Нет, я не смогу об этом сказать, — выдохнула она. Я отметил, что ее пальцы дрожат. — Должна, понимаю, что должна, но не хочу и… не могу. Эдвин, пожалуйста…

Она закрыла лицо ладонями.

Эдвин долго смотрел на склонённую голову жены, затем вздохнул и повернулся ко мне, привычно сдержанный и спокойный.

— Твоя мать прошла ритуал укрепления основы в тринадцать лет. Для взрослого человека этот ритуал опасен, ты уже знаешь, но до завершения роста риск выше: укрепляющие составы и внешний поток могут закрепить не только достоинства основы, но и её незрелые участки. Торвейны хотели подготовить Миру к испытаниям раньше положенного срока. Нашёлся мастер, согласившийся провести процедуру, и семья решила, что возможность получить сильного бойца стоит риска… Ритуал прошел не так, как положено. И Мира считает, что её ранний ритуал стал причиной твоей слабости и… и смерти нашего первого ребёнка.

— Я тоже хотела, — глухо сказала Мира из-за ладоней. — Не сваливай всё на отца. Я сама просила их провести ритуал! Я хотела быть сильной, хотела пройти отбор раньше двоюродных братьев и доказать, что наш Дом не ослаб. Семейный целитель просил подождать хотя бы два года, а я злилась и считала их трусами…

Эдвин продолжил: рассказал, что после ритуала Мира одиннадцать дней лежала в лихорадке. Вместо бойца с хорошей базой, который в будущем мог бы стать первоклассным исследователем, Дом получил болезненного подростка.

Спустя годы, когда первый ребёнок Даллосов родился слабым и умер, не дожив до следующего утра, один из целителей осторожно упомянул давнее повреждение основы матери. Доказать связь он не мог, но когда Корбин с первых лет начал болеть, а его тело и каналы оставались хилыми, осторожное предположение превратилось для Миры в подтвержденный факт.

— Я виновата, — вырвалось у неё. — Я так виновата перед вами обоими… Наш первенец умер из-за меня, ты родился больным из-за меня… Я хотела защитить тебя от того, что сама совершила. Я думала, если буду рядом, если найду лучших лекарей, если не позволю тебе страдать, то смогу исправить хотя бы часть…

Мира заплакала так горько и так отчаянно, будто на ее глазах тонули лебеди.

Эдвин не выдержал и отвёл взгляд. Сквозь маску главы Дома на лице проступили сожаление, сострадание и вина.

В ответ я медленно покачал головой. Мира не увидела, поэтому пришлось тронуть мать за плечо и дождаться, пока она уберёт руки от лица. Глаза у матери покраснели уже не от Фокуса, слёзы оставили на щеках влажные дорожки, губы дрожали.

— Даже если бы это оказалось правдой, я всё равно принял бы случившееся и не был бы на тебя обижен, мам. Ты прошла ритуал в тринадцать лет, когда решения за ребёнка принимают взрослые, а желание доказать им свою силу не делает человека виновным в смерти будущих детей. Но сейчас мы обсуждаем другое. Я думаю, что вся твоя уверенность в собственной вине — чушь.

Бровь Эдвина едва заметно поднялась:

— Объясни, что именно ты имеешь в виду.

— Ритуал Миры мог повлиять на меня, и мы можем проверить это по медицинским картам Торвейнов. Но он не объясняет всего, что происходило со мной после рождения.

Я начал с указаний целителей. Лицейская целительница, осмотрев каналы после срыва, считала необходимым после нескольких дней покоя возобновить движение слабого ежедневного потока: без движения энергии энергоканалы восстанавливаются неправильно, тонкие ветви остаются вялыми и хуже привыкают к давлению. Варрен же годами выбирал продолжительный полный покой после каждого ухудшения, а упражнения на проводимость отменял до следующего осмотра. Обе рекомендации могли иметь разумные основания, однако одновременно верными они быть не могли.

Если Варрен ошибался, его осторожность сама поддерживала слабость. Если не ошибался, нужно понять, почему лицейская целительница увидела ту же картину и пришла к обратному выводу.

Я рассказал о тетрадях Хорна, которые тот показывал в первые дни моего попадания. В них показатели не опускались плавно, как ожидалось бы при врождённом отставании: Корбин неделями понемногу прибавлял: дольше держал стойку, выполнял ещё два или три выпада, проходил лишний круг по залу. Зато потом результат за несколько дней мог рухнуть вдвое. Принимал ли он в это время составы Варрена? Я не знаю, но допускаю это.

В одной записи десятилетний Корбин удерживал учебный меч семь минут, а через четыре дня не вытягивал и три (причем здесь на полях стояла другая помета: «По указанию Варрена назначен новый укрепляющий настой». Такие провалы повторялись несколько раз, и каждый из них можно было объяснить болезнью.

— Врождённая слабость даёт низкую исходную точку, — сказал я. — Она может замедлять рост показателей или усиливать последствия болезней. Но это не относится к моему случаю.

Испытательная сфера добавляла ещё одну несостыковку. Её проверили после моего срыва, и неисправности не обнаружили; воздействие было рассчитано на ребёнка со слабой энергетикой. Тем не менее именно мягкий внешний поток вызвал тяжёлый приступ и перечеркнул всё недавнее восстановление. Сам по себе этот случай ничего не доказывал, но рядом с записями в тетрадях и прочем этот срыв случайной неудачей уже не выглядел.

О своей болезни и о приступах я недавно прочел в библиотеке.

Точнее, не о болезни как таковой, потому что болезни по сути и не было, просто энергетика Корбина была настолько слабой, что любое достаточно интенсивное занятие с маной могло заставить его потерять сознание. Как мои фокусы с Фокусом, только все не ограничивалось красными глазами, эффект был куда хуже.

— Думаю, нужно проверить, не подменял ли кто-нибудь составы и не добавлял ли в настои то, чего там быть не должно, — подытожил я. — Я не хочу обвинять Варрена. Он мог ошибаться, опираться на старые заключения или лечить последствия, не понимая причины. Но если причину он все-таки понимал…

Мира ещё прижимала салфетку к щеке. Дыхание матери все еще срывалось, но страх и вина уже уступали место решимости. Я видел эту перемену по тому, как выпрямилась её спина и перестали дрожать пальцы.

Мать не могла изменить прошлое, зато могла собрать бумаги, восстановить события и помочь сыну сейчас.

— В доме должны сохраниться назначения. Не все, но после тяжёлых приступов Варрен присылал письменные указания. Счета аптек хранятся у управляющего, там будут названия составов и даты. Некоторые пустые флаконы могли оставить, если смесь заказывали повторно. Я вспомню, кто приносил лекарства, кто оставался с тобой по ночам, когда меня не было. Найду письма наставникам и собственные записи.

— Пока ничего не изымай открыто, — предупредил Эдвин. — Марсден соберёт бумаги под видом проверки расходов, аптечные счета поднимет вместе с обычной годовой сверкой. Если кто-то из слуг следит за нашими действиями, привычная ревизия не должна вызвать тревогу.

Мира выслушала предупреждение и коротко кивнула.

— Теперь о дуокументах… Медицинские записи моего родного Дома получить труднее. Я могу написать родичам, но внутренний архив по одному письму мне не откроют. После брака я вышла из Дома Торвейнов. Родство сохранилось, но мне могут и не дать закрытые врачебные записи.

— Верно. Поэтому запрос направлю я, от имени главы Даллосов: здоровье наследника и проверка наследственных рисков дадут достаточное основание хотя бы для выписок. А если Торвейны откажут, обратимся в лицей. Раз ты, Корбин, сумел достать сто шестьдесят лет записей Даллосов, полагаю, справлюсь и я. — Уголок его рта дрогнул, и отец позволил себе сухую усмешку. — Полагаю, у меня это выйдет даже быстрее.

Мира протянула руку через стол и накрыла мои пальцы. Не стиснула их, не потянула меня к себе и не попыталась отправить наверх. Ладонь лежала спокойно и тепло.

— Если кто-то действительно вредил тебе все эти годы, мы его найдём, — тихо сказала она. — Я обещаю тебе, мы его найдём. Ты был слишком мал, чтобы помнить первые приступы, я тоже помню не все даты, но восстановлю порядок: когда ты впервые потерял сознание, после какого лекарства не мог подняться с кровати, когда появилась дрожь в руках, почему меняли составы… Я записывала названия, даже когда Варрен уверял, что в этом нет необходимости.

Эдвин повернул к ней голову:

— Не знал, что у нас есть эти записи. За все эти годы ты ни разу о них не упоминала.

Мира убрала ладонь с моей руки и повернулась к мужу.

— Может, потому что я вела эти дневники не для семейного архива, Эдвин?

Не знаю, почему мама вдруг рассердилась, но похоже, до настоящей ссоры оставалось несколько фраз.

Я негромко хлопнул в ладони, привлекая внимание.

— Ладно! Если на сегодня все, я пойду спать. Спокойной ночи!

Я поднялся и направился к двери.

За этот день уже случилось достаточно событий, которые изрядно меня вымотали. Хотелось выспаться.

А еще — получить несколько баллов к телосложению: думаю, еще парочка к выносливости позволит мне больше не рисковать глазами.

Но тут уж как повезет.