Вельгенский стадион, крупнейший в префектуре Джолани, трещал по швам – свободных мест не осталось. Четыре крытые элитные секции заполнили аристократы из префектур Джолани, Минч, Стравеньи и Гулькин Нос. На потёртых скамьях открытого амфитеатра теснилось больше тридцати тысяч простолюдинов. Многие болельщики приехали из Вертриса, что почти в пятистах километрах к западу, – эти украсили секцию амфитеатра оранжевыми и зелёными лентами, цветами «Карпунов». В небе над их головой развевалось двадцать восемь оранжево-зелёных хоругвей, знаменовавших двадцать восемь непрерывных побед вертрисской команды.

Целый час оркестр исполнял мелодии, знаменитые в истории хуссейда, – победные пеаны дюжины легендарных команд, традиционные скорбные и ликующие гимны, «Походный марш мираксийских боевиков» – от него холодела кровь и всё сжималось внутри, «Страсти по шерли Гральцее», надолго западавшие в память и преследовавшие слушателей сладостно-печальными гармониями. Наконец, за пять минут до начала матча сыграли «Славу забытым героям».

«Танчинары» вышли на поле и построились у восточного пьедестала, сдвинув вверх, как забрала, серебристые маски. Немного погодя у западного пьедестала показались «Карпуны» в тёмно-зелёных приталенных безрукавках и трико в тёмно-зелёную и оранжевую полоску. Подобно «Танчинарам», они открыли лицо, сдвинув маску на затылок. Разделённые обширным полем, игроки мрачно поглядывали друг на друга. Капитан «Карпунов» Джехан Ауд, ветеран тысячи матчей, слыл тактическим гением – ни одна подробность не ускользала от его внимания, в самой лихорадочной неразберихе ударов и падений он умел инстинктивно угадать наилучший выход из положения. Молодой Дензель Воехота молниеносно находил оригинальные решения. Умудрённый опытом Ауд внушал «Карпунам» уверенность. Воехота горел желанием испробовать многочисленные «домашние заготовки». Оба не сомневались в себе. «Карпуны» давно сыгрались и понимали друг друга без слов, что давало несомненное преимущество. «Танчинары» могли противопоставить им нерастраченный заряд жизненных сил и наступательного порыва. В хуссейде оба качества ценились одинаково высоко. «Карпуны» знали, что победят. «Танчинары» знали, что «Карпуны» проиграют.

Команды-соперники ждали, пока оркестр играл «Тресильдаму» – традиционную приветственную увертюру.

Капитаны вывели шерлей, оркестр грянул «Чудеса грации и отваги». Шерлью «Карпунов» было сказочное создание по имени Фарера – светлоокая блондинка, ослепительно излучавшая «сашео». Как только она взошла на пьедестал, произошло таинственное превращение – Фарера превзошла себя, воплощая прообраз девы-покровительницы. Златокудрая Дюиссана тоже преобразилась в хрупкое, томительное олицетворение неукротимости духа, проникнутое галантным безрассудством и неповторимым «сашео», не уступающим чарам Фареры.

Игроки опустили маски и заняли позиции на поле – поблёскивающие серебром «Танчинары» против безжалостных «Карпунов».

Право первого призыва получили «Карпуны». Музыка замедлилась – голос каждого инструмента, преодолев дюжину модуляций, влился в дрожащий золотом заключительный аккорд. Наступила мёртвая тишина: сорок тысяч зрителей затаили дыхание.

Зелёные огни! «Карпуны» бросились вперёд, накатившись знаменитой «приливной волной», чтобы смести «Танчинаров» и сразу подавить разрозненные очаги сопротивления. Форварды перескочили ров, за ними полузащитники и – без промедления – массивные защитники, яростно ищущие схватки.

«Танчинары» приготовились к лобовой атаке. Не позволяя теснить себя, они подтянули к центральному рву всех защитников. Команды столкнулись и смешались подобно двум охваченным паникой табунам. Последовавший рукопашный бой не дал заметного преимущества ни одной стороне. Через несколько минут Глиннес вырвался на пустынную вражескую половину поля и вскочил на пьедестал. Глядя шерли «Карпунов» прямо в лицо, он схватил толстый золотой браслет у неё на талии. Фарера побледнела от волнения и замешательства – ещё никогда противник не прикасался к её кольцу.

Ударили в гонг. Джехан Ауд хмуро передал Воехоте восемь банкнот – восемь тысяч озолей. Объявили перерыв. В первом раунде искупались пятеро «Тачинаров» и пятеро «Карпунов» – поровну.

Воехота торжествовал:

– У них прекрасная команда, нечего сказать! Но защитников наших им не сдвинуть, и нападающие у нас быстрее. Только в полузащите перевес на их стороне, да и то незначительный.

– Что они теперь придумают? – спросил Гильвег.

– Что-нибудь в том же роде, – пожал плечами Воехота. – На этот раз, чтобы не давать воли нашим форвардам и продавить оборону, им придётся действовать методичнее.

Игра возобновилась. Теперь Ауд не рисковал, позволяя подопечным слегка отступать после ложных вылазок вперёд. «Карпуны» ждали возможности заманить в ловушку и искупать кого-нибудь из нападающих противника. Хитрый Воехота видел их насквозь и нарочно сдерживал «Танчинаров», пока Джехан Ауд не потерял терпение. «Карпуны» попытались внезапно прорваться по центру – расступившись, форварды «Танчинаров» оставили их на попечение защитников и перепрыгнули ров. Лучо первый добежал до пьедестала и схватился за кольцо Фареры.

Получив выкуп – семь тысяч озолей, – Воехота предупредил команду:

– Не успокаивайтесь! Загнанные в угол «Карпуны» опаснее всего. Они выиграли двадцать восемь матчей подряд не по счастливой случайности. Готовьтесь к очередной приливной волне!

Капитан оказался прав. «Карпуны» штурмовали цитадель «Танчинаров» в полном составе. Глиннеса столкнули в бассейн, вслед за ним нырнули Сладин и Вильмер Гафф. Взобравшись по лестнице, Глиннес отправил в купальню крайнего нападающего «Карпунов», очутившегося в трёх метрах от шерли, но не успел опомниться, как сам полетел в воду – опять. Второй раз он уже не спешил вылезать – прозвучал гонг.

Впервые Дюиссана почувствовала тепло чужой руки на золотом кольце. Взбешённый Воехота вернул Ауду восемь тысяч.

Глиннес никогда ещё не участвовал в столь изнурительном матче – невероятно выносливые «Карпуны» носились по всему полю, перепрыгивая из ряда в ряд и перелетая на трапециях с одного нефа на другой так, будто игра только началась. Невдомёк было Глиннесу, что «Карпунам» перебежки нападающих противника казались непредсказуемым мельканием сверхъестественно неуловимых, скользящих по воздуху серебристо-чёрных теней, а защитники «Танчинаров» – перегородившими все пути, неумолимо возвышающимися над полем изваяниями Судьбы.

Стадион шумел, как море, в такт приливам и отливам затянувшейся битвы, но мало-помалу, раунд за раундом «Танчинары» теснили неприятеля – вёрткие, как ртуть, беспощадно молотящие буфами фигуры Глиннеса и Лучо всё чаще сновали в тылу «Карпунов». Игроки не слышали рёва толпы – для них весь мир ограничился напряжённой, преувеличенно яркой действительностью поля, перекрещивающихся рядов и нефов, слепящих солнечных бликов в беспокойной воде бассейна. Солнце ненадолго спряталось за редким облачком – в то же мгновение Глиннес увидел, как слегка разошлась стена оранжево-зелёных силуэтов, освобождая зигзагообразный путь к пьедесталу. Западня? Собравшись с последними силами, он заставил непослушные ноги устремиться вперёд, уклонился от буфа одного защитника, перескочил на соседний неф за спину другого, яростно от кого-то оборонявшегося, и снова бросился вперёд. Люди в оранжево-зелёных формах что-то хрипло кричали, маски «Карпунов», ещё недавно выглядевшие всепонимающе-суровыми, теперь, казалось, исказились от боли. Глиннес Хульден стоял на пьедестале, взявшись за блестящий металл на талии Фареры – ему предстояло потянуть за кольцо и обнажить голубоглазую деву на глазах у сорока тысяч восторженных болельщиков. Музыка вознеслась к небесам, величественная и трагическая, – рука Глиннеса дёрнулась, замерла в нерешительности… он не смел опозорить создание изумительной красоты…

На стадион снова легла прохладная тень, теперь уже надолго – к полю спускались три чёрных звездолёта. Музыка резко оборвалась. Из громкоговорителя над трибунами раздался жалобный крик:

– Старментеры! Спа… – Микрофон зарегистрировал неразборчивую перепалку и шум ожесточённой возни, после чего прозвучал другой голос, сухой и грубый: – Всем оставаться на местах! Соблюдайте полное спокойствие.

Глиннес схватил Фареру за локоть, заставил её спрыгнуть с пьедестала и потащил к лестнице, спускавшейся в бассейн. Белокурая шерль в ужасе упиралась:

– Что ты делаешь?

– Пытаюсь тебя спасти, – отозвался Глиннес. – Девушки, приглянувшиеся старментерам, не возвращаются домой.

Голос красавицы дрожал:

– А там, внизу, – безопасно?

– Не думаю. Выберемся по водостоку в отстойник. Поспеши – это на другом конце бассейна!

По плечи в шумно плещущей воде, они со всей возможной прытью пробрались под рядами и нефами к центральному рву и дальше, под другую половину поля. Что это? С противоположной лестницы спускалась Дюиссана с окаменевшим, белым от страха лицом. Глиннес позвал её:

– Сюда, сюда! Через отстойник – там, может быть, забыли поставить охрану.

В углу бассейна излишек воды переливался в короткий узкий жёлоб. Глиннес подтянулся, протиснулся в жёлоб ногами вперёд и спрыгнул на закраину мелкого отстойника, заполненного вонючей чёрной грязью. За ним в отверстии появилась Дюиссана, плотно завернувшаяся в мокрую белую хламиду. Глиннес помог ей спуститься, но она поскользнулась на краю и шлепнулась задом в грязь. Глиннес не удержался от ухмылки.

– Ты это нарочно! – чуть не плача, пожаловалась Дюиссана.

– Неправда!

– Нарочно!

– Думай, что хочешь, мне всё равно.

По жёлобу спускалась Фарера – Глиннес поймал её и удержал на краю отстойника. Дюиссана с трудом выкарабкалась из грязи. Глиннес и обе шерли с сомнением поглядывали на извилистую протоку, огибавшую отстойник и терявшуюся в нависших зарослях молчеягодника и пискливой ивы. Вода казалась тёмной и глубокой, в воздухе чуть попахивало мерлингами. Перспектива плыть или даже брести по пояс в этой канаве представлялась немыслимой. С противоположной стороны протоки был привязан маленький неказистый челнок – видимо, собственность пары мальчишек-безбилетников, прокравшихся по жёлобу на стадион.

Глиннес вброд перебрался к челноку, наполовину залитому водой и опасно кренившемуся под его весом. Вычерпав литров тридцать воды, он решил, что медлить больше нельзя было, и, оттолкнув лодку от глинистого берега, причалил туда, где ждали девушки. Дюиссана вступила в челнок, за ней Фарера – лодка опустилась в воду до самого планшира. Глиннес передал Дюиссане черпак. Нахмурившись, та принялась выплёскивать воду за борт. Осторожно орудуя веслом, Глиннес направил челнок на середину протоки. Сзади, со стадиона, гремел голос, многократно усиленный громкоговорителем:

– Зрители, занимающие места в секциях A, B, C и D, направляются к выходам с южной стороны. Многие свободно покинут стадион – мы задерживаем только лиц, перечисленных в проскрипции. Не задерживайтесь, не паникуйте и не возражайте. Каждый, кто попытается сопротивляться, будет убит без предупреждения.

«Невероятно!» – думал Глиннес. Умопомрачительная лавина событий: возбуждение, яркие цвета, страсти, музыка, победа – и что теперь? Страх, бегство с двумя шерлями! Дюиссана его ненавидела. Другая шерль, Фарера, тайком косилась на него великолепными глазами цвета морской лазури. Дюиссана скоро передала черпак Фарере и, брезгливо надувшись, пыталась очистить хламиду от налипшей грязи. «Как они непохожи!» – удивился про себя Глиннес. Удручённая Фарера мирилась с обстоятельствами, несмотря ни на что, более того, несомненно, предпочитала побег через вонючий отстойник позору публичного обнажения. Дюиссану же возмущала необходимость терпеть какие-либо неудобства, причём она явно возлагала ответственность за свои невзгоды лично на Глиннеса.

За очередной излучиной, не далее чем в ста метрах ниже по течению, открылись серебристая гладь Вельгенского пролива и за ней – просторы Южного океана. Глиннес приободрился, стал энергичнее работать веслом – они ускользнули от старментеров. Дерзкий набег, грандиозный замысел! Бандиты точно рассчитали, где и когда соберутся все богачи префектуры. Этих они возьмут в заложники, чтобы требовать выкуп, а в девушках найдут утешение инстинктам. Заложники вернутся, разорённые и сломленные, девушки не вернутся никогда. В кассе стадиона старментеры найдут не меньше ста тысяч озолей, не считая денег, привезённых командами. Вероятно, планировалось также ограбление вельгенских банков.

Виляя по прибрежной глинистой топи, испещрённой лунками лопнувших газовых пузырей, протока становилась всё шире. К востоку в море выдавалась Вельгенская коса – дальше начиналась городская гавань. На западе пустынный берег терялся в послеполуденной дымке. Под открытым небом Глиннес чувствовал себя беззащитным, но рассудок убеждал его в беспочвенности опасений – у старментеров не было времени гоняться за нищими беглецами, даже если бы они соизволили заметить утлый челнок.

Фарера старательно черпала воду, обильно сочившуюся через щели. Глиннес боялся, что челнок долго не продержится. Вязнуть в пузырящейся чёрной трясине никому не хотелось. Глиннес решил плыть к ближайшему островку, не больше пятидесяти метров в поперечнике, торчавшему лесистым бугорком над гладью пролива.

Покачиваясь на океанской зыби, челнок быстро набирал воду. Фарера лихорадочно вычерпывала, Дюиссана помогала ей руками – беглецы едва успели добраться до островка, стоя в тонущей лодке. С неимоверным облегчением Глиннес вытащил челнок на лоскуток песчаного пляжа. Распрямившись, он увидел над стадионом корабли старментеров. Пролетев над головой и поднимаясь по южному небосклону, три звездолёта исчезли вместе с драгоценным грузом.

Фарера судорожно вздохнула и взглянула на Глиннеса:

– Если бы не ты, меня бы увезли.

– Меня тоже! Только мне некого благодарить, кроме себя, – резко отозвалась Дюиссана.

«Ага! – догадался Глиннес. – Она бесится, потому что ей никто не бросился помогать».

Дюиссана выпрыгнула из челнока на песок.

– И что мы тут будем делать?

– Кто-нибудь рано или поздно проплывёт мимо. Придётся ждать.

– Ждать, ждать! Сидеть и дрожать на мокром, холодном клочке земли? Лучше вычерпать воду из лодки и плыть обратно к берегу!

– Челнок течёт, как решето, а прибрежные воды кишат мерлингами. Придётся ждать – что остаётся? Гм… Может быть, удастся как-то законопатить щели.

Дюиссана отошла и села на брошенный отливом кусок дерева. С запада под облаками промчались корабли Покрова. Один опустился в Вельгене, другие продолжали кружить над городом.

– Поздно, слишком поздно! – пробормотал Глиннес. Он вычерпал из челнока всю воду и начал плотно забивать щели мхом, собирая его под деревьями.

Фарера подошла, посмотрела на его старания и сказала:

– Ты меня пожалел.

Глиннес поднял голову.

– Ты мог сразу дёрнуть за кольцо, но не решался. Не хотел меня позорить.

Глиннес кивнул и снова нагнулся над лодкой.

– Может быть, поэтому твоя шерль на тебя злится.

Глиннес покосился на Дюиссану, хмуро созерцавшую топкие берега.

– У неё редко бывает хорошее настроение.

Белокурая Фарера задумчиво произнесла:

– Стоять на пьедестале – странное занятие. Вживаешься в роль, возникают самые необычные… претензии. Сегодня мы проиграли, но старментеры избавили меня от позора. Возможно, твоя шерль чувствует себя обманутой.

– Ей повезло, что она здесь, а не в трюме пиратского звездолёта.

– По-моему, она тебя любит и поэтому ревнует.

Глиннес изумлённо уставился на Фареру:

– Любит – меня? – Он снова украдкой взглянул на Дюиссану. – Совершенно исключено! Она терпеть меня не может – свидетельств тому более чем достаточно.

– Как знаешь. Я в таких вещах не разбираюсь.

Закончив работу, Глиннес устало выпрямился, неодобрительно рассматривая челнок:

– Не доверяю я этому мху – тем более что наступает авнесс. С берега подует ветер.

– Мы высохли, тут не холодно, – сказала Фарера. – Хотя мои родители, наверное, страшно беспокоятся. И ещё… я проголодалась.

– Поесть мы что-нибудь найдём, – заверил её Глиннес. – Даже неплохо поужинаем, хотя, конечно, не хватает огня. Смотри – паннан!

Глиннес забрался на дерево и сбросил Фарере гроздь плодов. Вернувшись на пляж, они обнаружили, что Дюиссана исчезла – вместе с лодкой. Предательница гребла уже в пятидесяти метрах от острова к устью протоки, позволившей им бежать со стадиона. Глиннес язвительно расхохотался:

– Она меня так обожает и ревнует, что нарочно оставила нас вдвоём на острове!

Лицо Фареры густо порозовело:

– Всё может быть.

Они наблюдали за манёврами челнока. Дюиссане приходилось бороться со встречным береговым бризом. Она перестала грести и стала вычерпывать воду – по-видимому, мох не позволил полностью устранить течь. Снова взявшись за весло, Дюиссана покачнулась и, схватившись обеими руками за борт, выронила весло в море. Крепчавший бриз относил неуправляемую лодку всё дальше от берега – к востоку от пляжа, где стояли и смотрели Глиннес и Фарера. Дюиссана их игнорировала.

Глиннес и синеокая шерль «Карпунов» взошли на небольшой холм посреди островка, чтобы не упустить из вида удаляющийся челнок – теперь Дюиссану могло унести в открытое море. Силуэт лодки с одиноко сидящей фигурой постепенно уменьшался и потерялся в россыпи других лесистых отмелей.

Вернувшись с Фарерой на маленький пляж, Глиннес заметил:

– Если бы мы сумели как-нибудь развести огонь, здесь можно было бы неплохо устроиться – даже на пару дней… Неохота жевать сырую морскую живность.

– Мне тоже, – поморщилась Фарера.

Глиннес нашёл пару сухих палок и попробовал добыть огонь дикарским способом верчения, но не преуспел. С досадой выбросив палки, он вздохнул:

– Ночи здесь тёплые, но костёр бы не помешал.

Фарера глядела то в одну, то в другую сторону, стараясь не встречаться с ним глазами.

– Думаешь, мы здесь надолго?

– Пока мимо не проплывёт чья-нибудь лодка – как повезёт. Может быть, на полчаса, а то и на целую неделю.

Запинаясь, Фарера спросила:

– И тебе, наверное, захочется со мной… переспать?

Несколько секунд Глиннес изучал её лицо, потом протянул руку и прикоснулся к золотистому локону:

– Ты неописуемо красива. Стать твоим первым любовником было бы просто замечательно.

Фарера отвернулась:

– Мы одни… Сегодня моя команда проиграла, шерлью мне больше не быть. И всё же… – Помолчав, она медленно приподняла руку и тихо, без выражения сказала: – Смотри, кто-то плывёт.

Глиннес колебался. Фарера ждала, ни одним движением не выказывая нетерпения. Скрепя сердце Глиннес буркнул:

– Что-то нужно делать с этой дурой Дюиссаной и её дырявым челноком! – Подойдя к воде, он стал громко кричать и размахивать руками. Моторная лодка, управляемая одиноким рыбаком, изменила курс, и через несколько минут Глиннес и Фарера взошли на борт. Возвращаясь с моря, рыбак не заметил никакого челнока – возможно, Дюиссане удалось выбраться на один из островов.

Обогнув длинную косу, рыбак причалил к вельгенской пристани. Глиннес и Фарера взяли такси, попросив отвезти их к стадиону. По дороге водитель не переставал возбуждённо комментировать набег старментеров:

– Неслыханное дело! Увезли три сотни богачей, влиятельнейших людей со всей округи! И сотню девушек в придачу – этим не позавидуешь, за них никто выкупа требовать не будет. Спасатели, как всегда, опоздали – Покров, что с него возьмёшь? А бандиты точно знали, кто им нужен, остальных отпустили. Всё рассчитали до секунды – раз, два и готово! Получат выкуп – разживутся на славу!

На стадионе Глиннес немногословно попрощался с шерлью Фарерой, пробежал в раздевалку, снял форму «Танчинаров» и надел повседневный костюм.

Таксист подбросил его обратно к пристани, где Глиннес нанял небольшой быстроходный катер. Миновав косу, он свернул в Вельгенский пролив. Безжизненный свет авнесса окрасил море, небо, островки и берег в бледные тающие цвета, которым нет названия на человеческом языке. В полной, сверхъестественной тишине шипение и плеск рассекаемой килем воды казались почти оскорбительным вторжением.

Глиннес проплыл мимо островка, служившего убежищем ему и двум шерлям, и направился дальше в море, к небольшому архипелагу, куда унесло челнок Дюиссаны. Покружив у первого торчащего из воды бугра, поросшего кустарником, он не обнаружил никаких следов челнока или строптивой дочери гетмана. На следующих трёх отмелях тоже никого не оказалось. Осталось проверить ещё три маленьких клочка суши – за ними простиралось пустынное безмятежное море. На втором из них Глиннес заметил панически размахивающую руками грациозную особу в белой хламиде.

Узнав человека за рулём катера, Дюиссана сразу перестала прыгать и махать руками. Глиннес спрыгнул на берег, рывками вытащил моторную лодку на песок и привязал швартов к корявому корню, после чего огляделся по сторонам. Далёкая низкая береговая линия смутно темнела в нерешительном, почти сумеречном свете. Поверхность моря медленно и тускло переливалась, будто сдерживаемая плёнкой маслянистого шёлка. Глиннес повернулся к хранившей неприязненное молчание Дюиссане:

– Здесь очень тихо. Даже мерлинги, наверное, так далеко не заплывают.

Дюиссана смотрела на катер.

– Если ты явился, чтобы меня забрать, я готова ехать.

– Спешить-то некуда, – заверил её Глиннес. – Времени хоть отбавляй. Я привёз хлеб, варёное мясо и вино. Можно испечь паннаны и кворлей[31] – если повезёт, найдём пару курсетов[32]. Устроим пикник – скоро взойдут вечерние звёзды.

Капризно поджав губы, Дюиссана смотрела на берег. Глиннес подошёл к ней на расстояние протянутой руки – ближе, чем когда-либо. Девушка недружелюбно повернулась к нему, её золотисто-серые глаза бегали – Глиннесу казалось, что он угадывает в них торопливую смену противоречивых влечений. Наклонившись, он обнял её за плечи и поцеловал в холодные неотзывчивые губы. Дюиссана с силой отпихнула его кулаками и внезапно обрела дар речи:

– Все вы, трилли, кобели одной породы! От всех каучем разит, в голове ничего, кроме похоти! Что тебе неймётся? Никакого уважения ни к себе, ни к другим!

Глиннес рассмеялся:

– Есть хочешь?

– Нет. Меня пригласили на ужин. Если мы не уедем сейчас же, я опоздаю.

– Неужели? Ты стащила челнок, чтобы не опоздать на вечеринку?

– Ничего я не тащила. В любом случае челнок не твой, ты сам его украл. Кто виноват, что ты глаз не мог оторвать от этой холёной стервы, как её там? Удивительно, что ты с ней до утра не провалялся.

– Она боялась, что ты обидишься.

Брови Дюиссаны высоко взметнулись:

– Почему я вообще должна замечать, что ты делаешь и с кем якшаешься? Её заботливость оскорбительна!

– Ерунда всё это, – подвёл итог Глиннес. – Пойду поищу паннаны, а ты собери пока сухой плавник, костёр разведём.

Дюиссана открыла рот, чтобы возмутиться, но решила, по-видимому, что неповиновение ничему не поможет. Сделав пару шагов, она соизволила подобрать несколько сухих веток и высокомерно кинула их на песок, при этом поглядывая на катер. Но Глиннес почти целиком вытащил моторную лодку из воды – у Дюиссаны не хватило бы сил столкнуть её обратно. Кроме того, коварный Глиннес забрал ключ от замка зажигания.

Глиннес принёс две грозди паннанов, развёл огонь, выкопал из песка четырёх кворлей покрупнее, почистил их, промыл в море и положил на угли вместе с паннанами. Захватив хлеб и мясо из лодки, он расстелил на песке небольшую скатерть. Дюиссана наблюдала издали.

Глиннес откупорил бутыль вина и предложил Дюиссане выпить.

– Я предпочитаю не пить вина.

– Может быть, ты что-нибудь всё-таки съешь?

Дюиссана прикоснулась к губам кончиком языка:

– А что ты собираешься делать после еды?

– Будем отдыхать на песке и глядеть на звёзды, потом… Кто знает, что потом?

– О! Ты просто мерзавец, вот что! Знать тебя не хочу! Неряха и обжора, как все трилли.

– Бывают трилли и похуже меня. Устраивайся. Поедим, полюбуемся на закат.

– Я хочу есть и буду есть! – заявила Дюиссана. – А потом мне нужно домой. Ты знаешь, как треваньи относятся к неразборчивым интимным связям. Кроме того, не забывай, что я – шерль «Танчинаров» и девственница!

Глиннес жестом дал понять, что приведённые доводы не слишком убедительны:

– В жизни нередко наступают перемены.

Дюиссана застыла в бессильной ярости:

– Так ты намерен осквернить шерль своей команды? Каков негодяй, подумать только! А сам делал вид, что беспокоится по поводу моего целомудрия, распространял грязные сплетни!

– Никаких сплетен я не распространял! – в свою очередь возмутился Глиннес. – Я никому даже всю правду ещё не рассказал – о том, как ты и твоя семейка ограбили меня и оставили на съедение мерлингам, о том, как ты весело смеялась, когда меня избили до полусмерти!

Дюиссана слегка смутилась, но тихо отрезала:

– Ты получил по заслугам.

– О нет, с твоим папашей и с твоими братцами я ещё не рассчитался! Что касается тебя… Я ещё не решил, что с тобой делать. Поешь, выпей вина, подкрепись.

– У меня пропала всякая охота есть. Это несправедливо, унизительно! Никто не позволил бы с собой так обращаться.

Глиннес промолчал и приступил к трапезе.

Минуту спустя Дюиссана к нему присоединилась.

– Не забывай, что если ты добьёшься своего, то оскорбишь не только меня, но и всех «Танчинаров» – и запятнаешь себя на всю жизнь. А потом тебе придётся иметь дело с моей семьёй, и ты дорого поплатишься! Тебя будут преследовать изо дня в день, как загнанного зверя, ты нигде не найдёшь покоя. Кроме того, я буду всегда глубоко тебя презирать. И ради чего всё это? Чтобы облегчиться, справить нужду? Только не говори мне, пожалуйста, о «любви» – ты всё это задумал, чтобы отомстить. Бесчестная, трусливая месть! Ты ведёшь себя так, будто я – животное или бесчувственная вещь. Пожалуйста, можешь мною воспользоваться, как отхожим местом, можешь меня убить и выбросить, но помни, что твои отвратительные привычки не заслуживают ничего, кроме бесконечного отвращения. Помни, что…

– Женщина! – взревел наконец Глиннес. – Имей сострадание, заткнись! Ты испортила мне весь день и вечер тоже. Ешь молча, а когда наешься, мы вернёмся в Вельген.

Сдвинув брови, он сгорбился на корточках у костра и принялся уплетать всё, что было под рукой, – печёные паннаны, кворлей и мясо с хлебом, обильно запивая вином из двух бутылей. Дюиссана искоса следила за ним. У неё на лице появилось странное выражение – то ли презрительная, то ли самодовольная улыбочка.

Насытившись, Глиннес откинулся спиной на мшистую кочку и некоторое время размышлял, глядя на закат. Море отражало небесное великолепие цветов с прямодушием гениального художника, лишь изредка нарушавшееся тёмной морщиной зыбкой пологой волны.

Дюиссана сидела, обхватив руками колени, и не говорила ни слова.

Глиннес раздражённо поднялся на ноги и столкнул катер на воду, после чего жестом позвал Дюиссану:

– Поехали!

Девушка залезла в лодку. Катер быстро пересёк пролив, обогнул косу и приблизился к вельгенской пристани.

У причала покачивалась большая белая яхта, принадлежавшая, насколько было известно Глиннесу, лорду Дженсиферу. На борту происходило что-то необычное – все иллюминаторы ярко горели.

У Глиннеса яхта вызвала тревожное недоумение. Неужели лорд Дженсифер принимал гостей сегодня, после набега старментеров? Странно. Разумеется, он никогда не понимал и не надеялся понять аристократов. Дюиссана же, к его изумлению, поспешила к яхте, как только выпрыгнула из катера. Вспорхнув по трапу, она исчезла в салоне. Глиннес узнал послышавшийся из открытой двери голос Дженсифера:

– Дюиссана, драгоценнейшая, что тебя… – Окончание фразы пропало – дверь закрылась.

Глиннес пожал плечами и вернул катер в бюро проката. Когда он возвращался по набережной, лорд Дженсифер позвал его с яхты:

– Глиннес! Зайди к нам на минутку, сделай одолжение!

Глиннес безразлично поднялся по трапу. Дженсифер хлопнул его по спине и провёл в салон, где расположилась дюжина гостей в модных нарядах – аристократы из числа приятелей хозяина, – а также Акадий, Маруча и Дюиссана, теперь накинувшая поверх белой хламиды красный плащ, позаимствованный у одной из присутствовавших дам.

– А вот и наш герой! – объявил Дженсифер. – Его хладнокровие спасло двух восхитительных шерлей от печальной участи, ожидавшей их в руках старментеров. К нашей великой скорби, мы по меньшей мере можем быть благодарны за такое благодеяние.

Глиннес ошеломлённо озирался посреди салона. Ему казалось, что он видит возмутительно нелепый сон: Акадий, лорд Дженсифер, Маруча, Дюиссана и он собственной персоной – курьёзный спектакль!

– Я почти ничего не знаю о последних событиях, – сказал Глиннес. – Кроме того, что старментеры захватили стадион.

– Большинство пребывает в таком же неведении, – отозвался Акадий. Сегодня словоохотливый ментор тщательно выбирал выражения, казался необычно подавленным и отстранённым. – Старментеры заранее составили поимённый список заложников. Захвачено триста человек – не больше и не меньше, все люди видные и влиятельные, – а также примерно двести девушек. За каждого из трёхсот заложников требуют выкуп – как минимум сто тысяч озолей. Никто не упоминал о выкупе девушек, но мы сделаем всё, чтобы их вызволить.

– Значит, с бандитами уже связались?

– Само собой. Они тщательно подготовились – им хорошо известны финансовые возможности каждого заложника.

Лорд Дженсифер не упустил случая отозваться о себе и своих друзьях с шутливым пренебрежением:

– Таким образом, репутация тех, кто не удостоился внимания пиратов, существенно пострадала. Мы воспринимаем свою удачу как оскорбление.

Акадий продолжал:

– Исходя из неких соображений, по-видимому достаточно обоснованных, меня назначили сборщиком выкупа, за каковую услугу я должен получить вознаграждение – не слишком большое, уверяю тебя, порядка пяти тысяч озолей, причём работа предстоит немалая.

Глиннес слушал и не верил своим ушам:

– Значит, в общей сложности сумма выкупа составит… триста раз по сто тысяч…

– Тридцать миллионов озолей, совершенно верно. Неплохая выручка за один день, как по-твоему?

– Шанс угодить на прутаншир тоже не следует сбрасывать со счетов.

Акадий сделал кислую мину:

– Варварский пережиток. Какие преимущества дают пытки? Старментеры всё равно возвращаются.

– Поучительное зрелище, полезное для народа! – возразил Дженсифер. – Подумайте о пленённых девушках – в их числе могла оказаться моя бесподобная Дюиссана! – Аристократ обнял Дюиссану за плечи и добродушно-отечески прижал её к себе. – Никакое возмездие за такое преступление на выглядит чересчур жестоким. Не в моих глазах, по крайней мере.

Часто моргая и приоткрыв рот, Глиннес переводил взгляд с Дженсифера на Дюиссану и обратно – Дюиссана с трудом скрывала веселье, будто ей и лорду было известно что-то забавное, о чём остальные ещё не догадывались. Что случилось? Весь мир сошёл с ума? Или он всё ещё видит абсурдный, нездоровый сон?

Акадий иронически поднял брови:

– Грехи старментеров невозможно отрицать. Будем надеяться, что их мучительная смерть послужит достаточным искуплением.

Один из приятелей лорда Дженсифера поинтересовался:

– Кстати, кто из старментеров несёт ответственность за набег?

– Они не скрывают имени главаря, даже щеголяют им. Мы удостоились чести привлечь внимание самого Сагмондо Бандолио – «Неумолимого Сагмондо». По части неумолимости он определённо не уступает коллегам.

Глиннесу это имя было знакомо – в Покрове давно и безуспешно пытались выследить Сагмондо, знаменитого полным безразличием к жертвам и никогда не отвечавшего на просьбы о снисхождении.

– Плохо дело! – сказал Глиннес.

– Ходят слухи, что он пиратствует для развлечения, – добавил Акадий. – Говорят также, что в свободное от разбоя время он ведёт добропорядочное существование, пользуясь дюжиной поддельных биографий на разных планетах Скопления, и что награбленных богатств ему хватило бы на тысячу жизней.

Собравшиеся помолчали, невольно задумавшись: зло иногда принимает масштабы, вызывающие почтение.

Глиннес очнулся:

– Где-то в нашей префектуре засел осведомитель пиратов, тесно связанный с аристократами, досконально разбирающийся в финансовом положении каждого.

– Логичный вывод, – согласился Акадий.

– Кто же он? – покачал головой лорд Дженсифер. – Кто?

Любой из присутствующих мог бы предложить ту или иную гипотезу, но все промолчали.