Зимой умер отец Оксаны.

Наш отец.

Не внезапно — он долго болел, просто всё равно смерть пришла как удар, даже если её ждали. Он ушёл тихо, под утро, в квартире в Ялте, где жила наша мать. И мы с Оксаной поехали туда вместе, оставив Варю, Марьяну и Глазкова в Москве.

В поезде ночью я лежала на верхней полке и думала о том, как странно всё устроено. Пока я воевала с мужем, рожала дочь, заново училась любить, отец медленно умирал в другом городе, и мы с ним почти не говорили о самом важном. О том, что мне было больно. Что я ушла. Что я выжила.

На похоронах Георгий прислал венок.

Простой. Белые розы.

Мать посмотрела на карточку с его фамилией и только покачала головой:

— Хоть тут не опоздал.

Я ничего не ответила.

После кладбища, когда люди разошлись, а дом наполнился тем тяжёлым молчанием, которое бывает только после смерти, я вышла во двор. Холодно, сыро, море где-то вдалеке пахло железом. Я стояла у старой скамейки и смотрела на оголённые ветки, когда за спиной раздался голос:

— Замёрзнешь.

Глазков.

Он приехал ночью, не сказав заранее. Просто взял билет и приехал. Потому что, как выяснилось, нормальные мужчины не говорят «держись» по телефону, если можно молча оказаться рядом.

Я обернулась и заплакала сразу. Без приветствия. Без слов. Просто шагнула к нему, уткнулась лицом в пальто, и он обнял меня так, будто ничего естественнее в мире не было.

— Ты зачем приехал?.. — пробормотала я сквозь слёзы.

— Потому что ты хоронишь отца.

— Я справлялась.

— Верю.

— Тогда зачем?

Он чуть отстранился, посмотрел мне в лицо.

— Потому что можно справляться и не одной.

Это было его главное умение. Каждый раз возвращать меня в мир, где поддержка — не слабость.

Мы сидели потом на кухне у матери. Оксана спала, вырубившись от усталости. Мать в соседней комнате шептала по телефону что-то тётке из Симферополя. А мы вдвоём пили чай из старых чашек и говорили о смерти.

— Я почти не скорблю так, как должна, — призналась я. — Мне больно, да. Но будто нет сил на правильное горе. Как будто их уже потратили до меня.

— У горя нет обязанности быть правильным, — ответил он.

— Звучит как твоя новая религия.

— Возможно. Я устал от людей, которые всё время переживают, достаточно ли красиво страдают.

Я улыбнулась сквозь усталость.

— Я бы тебя встретила раньше.

Он посмотрел на меня долго.

— Нет.

— Почему?

— Потому что раньше ты бы выбрала не меня.

Слова прозвучали спокойно.

Но больно.

Потому что были правдой.

Я протянула руку через стол и накрыла его пальцы своими.

— Спасибо, что появился тогда, когда я уже умела понимать цену.

Он перевернул ладонь и сжал мою.

— Спасибо, что выжила к этому моменту.

На следующий день, уже в поезде обратно, я смотрела в окно на чёрные поля и думала о том, что жизнь никогда не складывается в идеальную дугу. В ней всегда рядом и смерть, и ребёнок, и старая боль, и новая любовь, и усталость, и смех, и пустота, и руки, которые держат тебя в нужный момент.

И, возможно, именно в этом вся правда.