О послеродовой депрессии я знала всё.

Теоретически.

Что это бывает. Что гормоны. Что усталость. Что не стыдно. Что важно обращаться за помощью.

Как и любая образованная женщина, я считала, что обладаю информацией, а значит, почти защищена.

Оказалось, информация не спасала от того, как страшно видеть у себя внутри тьму, которая шептала: ты не справляешься, ты не чувствуешь как надо, твоя дочь заслуживает другую мать.

Психотерапевта нашёл Глазков. Женщину. Спокойную. Не сюсюкающую. Не жалостливую. Именно ту, которая мне была нужна. Оксана составила график так, чтобы я не оставалась одна с Марьяной сутками. Варя внезапно выросла ещё на десять лет и сама стала забирать сестру к себе в комнату, когда видела, что я просто сижу и смотрю в стену.

Это было одновременно невыносимо и спасительно.

— Я не хочу, чтобы она рано взрослела из-за меня, — сказала я Глазкову вечером, когда мы сидели в кухне с остывшим чаем.

— Она взрослеет не из-за вас, — ответил он. — Она взрослеет внутри семьи, которая не прячет боль под ковёр. Это разные вещи.

— Ей и так пришлось слишком много.

— Да. Но она не одна.

Я смотрела на него. Уставшего. После смены. С синевой под глазами. Мужчину, который не был обязан нести на себе мои трещины, но нёс.

— Почему вы не уходите? — спросила я вдруг.

Он поднял взгляд.

— Куда?

— От всего этого. От моего хаоса. От ребёнка, который не ваш. От бывшего мужа, который то пишет, то молчит, то снова возникает. От моих слёз, страхов, терапии, таблеток, бессонных ночей. Нормальные мужчины уходят раньше.

Он долго молчал.

Потом поставил чашку и сказал:

— Потому что это не хаос. Это жизнь. Настоящая. Не глянцевая. Не для демонстрации. И я в ней хочу быть.

У меня задрожали губы.

— Даже сейчас, когда я не лучшая версия себя?

Он усмехнулся.

— А вы думаете, мне нужна лучшая версия? Мне нужна вы. Целиком. С усталостью, с красными глазами, с дочкой на руках, с другой дочкой, которая язвит лучше вас, с Оксаной, которая проверяет меня на прочность. Всё это — и есть вы. И я не собираюсь любить только удобную часть.

Я закрыла глаза.

Боже.

Как же больно бывает от нормальной любви, если до этого слишком долго жил без неё.

Через пару недель стало чуть легче. Не волшебно. Не сразу. Но я начала снова чувствовать вкус еды. Снова смеяться не только для Вари. Снова плакать так, чтобы после этого было легче, а не хуже. Снова держать Марьяну на руках и ощущать не только ответственность, но и тепло.

Однажды ночью она проснулась в три, захныкала, и я взяла её, прижала к себе, стала качать. Лунный свет ложился ей на щёку, у неё был мой лоб и… его подбородок.

Я замерла.

Раньше это бы меня убило.

Сейчас я просто поцеловала её в висок и прошептала:

— Ты не чьё-то наказание. Ты моя девочка. Только моя.

И в этот момент поняла, что, наверное, делаю первый настоящий шаг не из боли, а к любви.