Роды начались ночью.

Без пафоса. Без красивой подготовки. С тянущей боли в пояснице, от которой я сначала только раздражённо проснулась, потом перевернулась на другой бок, потом поняла, что боль идёт волной. И ещё. И ещё.

Я села в кровати.

Комната была тёмной, за окном моросил дождь. Часы показывали 03:17.

— Оксана, — позвала я сначала тихо, потом громче.

Она влетела через минуту, заспанная, растрёпанная, но уже собранная.

— Что?

Я посмотрела на неё и зачем-то улыбнулась.

— Кажется, мы рожаем.

Дальше всё пошло слишком быстро и слишком медленно одновременно.

Варя проснулась, побледнела, но держалась. Позвонили Глазкову. Он ответил с первого гудка, и одно его спокойное: «Я выезжаю, не паникуйте» — уже держало меня крепче обезболивания.

Схватки шли волнами, и каждая казалась концом света.

Пока ехали, я держалась за дверцу машины и дышала так, как учили на курсах, которые я когда-то презирала как «занудство для идеальных мам». Теперь за эти вдохи я была готова благодарить весь мир.

В приёмном покое всё засуетилось. Меня увезли, переодели, осмотрели. Глазков появился в родзале уже в маске, в шапочке, в зелёной форме — и всё равно я узнала его сразу. По глазам. По спокойствию. По тому, как он подошёл и просто положил ладонь мне на плечо.

— Я здесь, — сказал он.

И этого было достаточно, чтобы я не рассыпалась окончательно.

Роды были тяжёлыми.

Я кричала. Плакала. Злилась. Просила, чтобы всё это прекратилось, и в перерывах между схватками шептала дочери, чтобы она не смела бросать меня посреди этой мясорубки.

— Юлиана, смотрите на меня, — говорил Глазков. — Дышите. Ещё. Вот так. Вы умеете. Вы сильная.

— Не хочу быть сильной! — выкрикнула я в какой-то момент. — Хочу, чтобы она уже была снаружи!

Он даже сквозь маску улыбнулся глазами.

— Очень здоровое желание. Работаем.

Я не знала, сколько это длилось. Время превратилось в боль, пот, дыхание, команды, страх и желание разорвать всё вокруг.

А потом всё стало другим.

Один страшный толчок.

Ещё один.

И вдруг — крик.

Тонкий. Живой. Невозможный.

Я заплакала сразу. Ещё до того, как её положили мне на грудь.

Моя дочь была тёплой, мокрой, красной, совершенно прекрасной. Маленькое лицо, сжатые кулачки, губы, которые уже искали мир.

— Девочка, — выдохнула я. — Моя девочка…

Я не слышала, как рядом что-то говорили. Как записывали вес. Как двигались люди. Я смотрела только на неё.

На мою жизнь.

На мою победу.

На ту, ради которой стоило пройти сквозь весь этот ад.

Глазков стоял рядом. Я подняла на него глаза — и он впервые за всё это время выглядел не врачом. Мужчиной, у которого дрогнуло что-то глубоко внутри.

— Здравствуй, — сказал он дочери тихо. — Мы тебя очень ждали.

Я заплакала сильнее.

Потому что он сказал «мы».

И это было самым точным словом на свете.