Я выпрямилась так резко, будто меня ударили током. Оксана тоже замерла, стиснув мои плечи. Мы обе услышали, как в прихожей тяжело опустились ключи на консоль, как щёлкнула защёлка двери, как Георгий коротко выдохнул — привычно, по-домашнему, как человек, который пришёл туда, где всё принадлежало ему.

Только это уже не был его дом. Не для меня. Не после того, что я увидела. Не после двух полосок у меня в руке.

— Юлиана? — донёсся его голос. — Ты дома?

Я посмотрела на тест. На собственные пальцы. На лицо Оксаны. И вдруг поняла, что не смогу сейчас выйти к нему с этим в руках. Не смогу сказать: «Поздравляю, ты успел сделать детей двум женщинам почти одновременно». У меня не хватило бы воздуха на такую фразу. Я захлебнулась бы прямо посреди неё.

— Убери, — шепнула Оксана, кивая на тест.

Я сунула его в карман халата, который по-прежнему висел на крючке у двери, и только тогда сообразила, что так и стою в сапогах, пальто на мне расстёгнуто, волосы растрепались, лицо, наверное, было таким, будто я вылезла из-под обломков.

— Ты ничего не говори сразу, — быстро прошептала Оксана. — Слышишь? Не говори про беременность. Сначала про неё. Про клинику. Про всё остальное — потом.

Я не успела ответить.

Георгий уже шёл по коридору.

Он появился в дверях ванной и остановился. Его взгляд скользнул по мне, по Оксане, по моему пальто, по сапогам. В глазах вспыхнуло настороженное раздражение человека, который чувствовал, что привычный порядок пошатнулся.

— Что происходит? — спросил он.

Я молчала.

Он посмотрел внимательнее. Прищурился.

— Юлиана?

— Где ты был? — спросила я.

У него дрогнуло лицо. Совсем чуть-чуть. Настолько, что другой человек мог бы не заметить. Но я заметила. Потому что после клиники смотрела на него уже не как жена. Как свидетель.

— Я же сказал, на встрече с Красовым, — ответил он, не сводя с меня взгляда.

— В частной клинике на Пречистенке?

Тишина ударила сильнее крика.

Оксана медленно выпрямилась и отошла к стене. Не вмешивалась. Только смотрела.

Георгий не изменился в лице. Вот что оказалось самым страшным. Не испугался. Не вспыхнул. Не начал оправдываться сразу. Он просто замолчал на секунду дольше, чем нужно, словно быстро решал, какую именно ложь сейчас удобнее достать.

— Ты за мной следила? — спросил он наконец.

Я рассмеялась. Коротко. Хрипло. Так смеются, когда внутри уже всё порвалось.

— Вот это тебя сейчас волнует?

— Я задал вопрос.

— А я видела, как ты трогал её живот.

Его челюсть напряглась.

— Юлиана, давай без истерики.

— Без истерики? — переспросила я тихо. — То есть ты можешь завести любовницу, привезти её в клинику, гладить её живот так, как когда-то гладил мой, а я должна говорить об этом спокойно, культурно, почти шёпотом? Чтобы не дай Бог не помешать твоему графику?

— Следи за тоном, — резко сказал он.

И в эту секунду во мне что-то перевернулось окончательно.

Не любовница добила меня. Не ребёнок. Даже не ложь. А вот это — «следи за тоном». Сказанное мне в момент, когда он стоял передо мной по уши в предательстве и всё ещё был уверен, что имеет право меня строить.

— Пошёл к чёрту, Георгий, — выговорила я с такой ледяной ясностью, что даже Оксана вскинула голову.

Он побледнел.

— Что ты сказала?

— Ты слышал.

— Юлиана…

— Нет. Теперь ты послушай меня. Я молчала, когда от тебя пахло чужими духами. Молчала, когда ты возвращался ночью и говорил, что устал. Молчала, когда нашла помаду на твоей рубашке. Молчала, когда ты смотрел мимо меня за ужином и жил где-то ещё, не здесь. Я всё это проглотила. Сама. До крови. Но сегодня я видела тебя. Видела её. Видела, как ты положил руку ей на живот. И после этого ты приходишь домой и говоришь мне «следи за тоном»?

Он бросил быстрый взгляд на Оксану.

— Выйди.

— Нет, — сразу сказала я.

— Я не с тобой разговаривал.

— А она не выйдет.

Оксана скрестила руки на груди и уставилась на него без тени вежливости.

— Даже не надейся.

На скулах Георгия заиграли желваки. Он терпеть не мог, когда кто-то ломал его сценарий. Особенно женщины.

— Хорошо, — сказал он с ледяным спокойствием. — Раз ты решила устраивать этот балаган при зрителях, давай. Что именно ты хочешь услышать?

Я смотрела на него и не узнавала. Или, наоборот, наконец узнавала по-настоящему.

— Правду, — ответила я.

— Ты её не выдержишь.

— Уже выдерживаю.

Он усмехнулся. Без веселья.

— Правда в том, что я устал.

— От чего? От жены?

— От вечного напряжения дома. От твоего молчаливого недовольства. От этой атмосферы, будто я всё время что-то должен. От Оксаны, которая у нас поселилась и считает, что имеет право комментировать мою жизнь. От твоих взглядов. От того, что ты уже давно не женщина рядом со мной, а функция.

У меня потемнело в глазах.

— Функция?

— Да. Дом. Быт. Обеды. Напоминания про врачей, счета, химию для стирки, закупку продуктов. Ты давно перестала быть живой, Юлиана. Ты стала удобной.

Оксана выругалась бы, если бы не ваш запрет. Вместо этого она резко шагнула вперёд:

— Ты совсем уже?

Я подняла руку, останавливая её. Не потому что защищала его. Потому что хотела услышать всё. До дна.

— А с ней ты живой? — спросила я.

Он смотрел прямо мне в лицо.

— Да.

Слово врезалось так, что я даже не сразу вдохнула.

— Как её зовут? — спросила я.

Пауза.

— Людмила.

Я моргнула.

— Людмила?

— Да.

— Сколько ей лет?

Он ответил не сразу.

— Двадцать четыре.

Я закрыла глаза на секунду. Двадцать четыре. Мне тридцать шесть. Мы с ним прожили почти пятнадцать лет. Нашей дочери было тринадцать. А его новой любви — двадцать четыре. У неё, наверное, ещё кожа пахла юностью. Наверное, она смотрела на него снизу вверх. Наверное, восторгалась каждым словом, которое я уже знала наизусть. Наверное, для неё он был не усталым мужчиной с привычкой контролировать всё вокруг, а сильным, зрелым, надёжным. Таким, каким когда-то он показался мне.

— И она беременна? — спросила я.

Он не отвёл взгляда.

— Да.

Оксана шумно втянула воздух.

— На каком сроке?

— Семь недель.

Семь недель.

Я машинально прижала ладонь к животу. Почти незаметно. Почти. Но Оксана увидела и побледнела ещё сильнее.

Георгий этого жеста не заметил. Или не придал ему значения.

— И что дальше? — спросила я. — Ты собирался мне сказать? Когда? После родов? На крестинах? Или планировал, что я сама как-нибудь догадаюсь, когда ты начнёшь делить между нами праздники?

— Я собирался решить это цивилизованно.

— Цивилизованно? — я снова рассмеялась. — Это как? Вышвырнуть меня в красивой упаковке? Переписать часть имущества, дать отступные и объяснить, что так бывает, Юлиана, не драматизируй?

Он сжал губы.

— Не утрируй.

— Я утрирую?

— Да. Потому что всё можно было обсудить без сцены.

Я шагнула к нему ближе.

— Сцена началась не сейчас. Она началась в тот момент, когда ты полез в другую женщину, а потом лёг со мной в одну постель.

На его лице мелькнуло бешенство.

— Следи за словами.

— Почему? Они тебе неприятны? А мне, думаешь, приятно? Мне, по-твоему, очень легко представлять, как ты держал её, целовал, гладил ей живот, пока я дома выбирала тебе рубашки и оплачивала жизнь твоей дочери своим временем?

— Не начинай про жертву, — отрезал он. — Ты жила в хорошем доме, ни в чём не нуждалась, ни дня не думала о деньгах. Всё это я тебе обеспечил.

Я замерла.

— Вот как.

— А как ещё? — пожал он плечом. — Ты много лет не работала. Потом вышла на свою символическую должность у Оксаны в салоне, только чтобы не сойти с ума от скуки. Но не делай вид, что ты тянула на себе семью.

Слова ударили наотмашь.

Я действительно последние два года вела администраторскую часть в салоне Оксаны и Людмилы Рыбиной — её подруги и партнёрши. Не от великой карьеры, а потому что мне хотелось хоть куда-то выходить из дома, говорить с людьми, чувствовать себя не только женой и матерью. Георгий тогда снисходительно разрешил. Именно разрешил. Сказал: «Если тебе так надо поиграть в независимость — играй». Я проглотила и это.

— То есть я должна ещё и благодарить? — спросила я тихо.

— Я не об этом.

— Нет, именно об этом. Ты сейчас стоишь передо мной и пытаешься объяснить, что твоя измена — следствие моего неудобного существования рядом с тобой. Что я не такая, не живая, не сексуальная, не интересная, не лёгкая. А ты, бедный, был вынужден искать жизнь на стороне.

Он провёл ладонью по лицу, явно раздражаясь, что разговор шёл не по его правилам.

— Я никого не собираюсь делать виноватым.

— Ты уже сделал.

Оксана резко сказала:

— Всё, Юля. Хватит. Он тебе сейчас ещё расскажет, что ты виновата в его ребёнке.

Но я не могла остановиться. Во мне прорвало всё, что копилось слишком долго.

— Ты её любишь? — спросила я.

Георгий молчал.

— Ответь.

— Да, — сказал он.

Ванная качнулась перед глазами. Я упёрлась рукой в край раковины.

Это всегда было страшнее всего. Не постель. Не ложь. А любовь. Потому что измена без любви иногда ещё походила на грязь, которую можно ненавидеть. Любовь — это уже приговор.

— Ты хочешь уйти к ней? — спросила я, с трудом выговаривая слова.

— Да.

Оксана выдохнула сквозь зубы что-то страшное и ушла в коридор. Не из слабости. Чтобы не вцепиться в него прямо здесь.

А я осталась.

Только я, он и мой ребёнок, о котором он ещё не знал.

— Когда? — спросила я.

— Скоро.

— Насколько скоро?

Он посмотрел мне в лицо с тем тяжёлым терпением, которым разговаривал с теми, кого считал не слишком понятливыми.

— Я хотел всё организовать спокойно. Квартира останется вам с Дмитрием.

Я вскинула голову.

— С кем?

— С Дмитрием. Сыном. — Он нахмурился. — Ты что?

Я уставилась на него.

— У нас нет сына, Георгий.

Он осёкся.

Секунда.

И я поняла.

Дмитрий.

Не Красов. Не встреча. Не партнёр.

Дмитрий был уже в его голове. Его будущий сын. Настолько реальный, что он на автомате произнёс его имя здесь, в разговоре со мной.

Лицо Георгия стало жёстким.

— Оговорился.

Я медленно покачала головой.

— Нет. Ты просто уже живёшь там настолько, что перепутал семьи.

Он ничего не ответил.

— Квартира останется нам? — повторила я. — Как благородно. А сам ты куда? В новую жизнь? В дом, где молодая беременная женщина будет смотреть на тебя как на героя?

— Не надо иронии.

— А что надо? Благословить вас?

Он замолчал. Потом сказал:

— Я позабочусь о вас.

Вот тут меня накрыло по-настоящему.

— Позаботишься? — переспросила я почти шёпотом. — Ты уже позаботился. Так хорошо, что меня теперь тошнит от одного твоего вида.

Он дёрнулся:

— Тошнит?

Я мгновенно поняла, что сказала лишнее, и отвела взгляд. Но было поздно. Георгий смотрел слишком внимательно.

— Ты больна? — спросил он.

Я молчала.

В дверях снова появилась Оксана. Лицо у неё было такое, будто она приготовилась броситься под поезд.

— Юль, не надо.

Георгий медленно перевёл взгляд с неё на меня.

— Юлиана.

Я молчала.

Он сделал шаг вперёд.

— Ты беременна?

Воздух исчез.

Оксана сказала быстро:

— Нет.

Но мы обе опоздали.

Потому что я уже не успела спрятать глаза.

Он понял.

Лицо Георгия изменилось не так, как я ожидала. Не радость. Не шок. Не нежность. Сначала — чистое изумление. Потом мгновенный расчёт. Потом что-то похожее на злость.

— Срок? — коротко спросил он.

Я почувствовала, как во мне поднимается ледяная ярость.

— Ты серьёзно? Вот это всё, что ты хочешь спросить?

— Срок, Юлиана.

— Не твоё дело.

Он подошёл вплотную.

— Если это мой ребёнок, это как раз моё дело.

Я резко отступила.

— «Если»?

— Ты только что сама устроила мне сцену из-за чужой беременности, а теперь строишь оскорблённую невинность? — Его голос стал тише, опаснее. — Откуда я должен знать, что у тебя никого нет?

Я даже не сразу поняла смысл сказанного.

Потом поняла.

И ударила его.

Ладонью. Со всего размаха.

Звук получился сухим, громким, почти деловым. У меня обожгло пальцы. Его голова дёрнулась в сторону.

Оксана ахнула.

Георгий медленно повернул лицо обратно. На щеке наливалось красное пятно.

— Повтори, — сказала я тихо. — Повтори мне это в лицо ещё раз. Что я тебе изменяла. Что я, пока жила твоей жизнью, твоим домом, твоим ребёнком, твоим режимом, твоим расписанием, успела где-то найти любовника. Повтори. Я хочу услышать, насколько низко ты уже упал.

Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Не покорную. Не удобную. Не ту, что глотала. Другую.

— Я задал логичный вопрос, — процедил он.

— Нет, ты попытался спасти свою грязь, измазав ею меня.

— Юлиана…

— Замолчи.

Я сама не узнавала свой голос. В нём не осталось слёз. Совсем. Только лезвие.

— Это твой ребёнок, Георгий. К несчастью, твой. И это худшее, что ты сделал со мной после всего остального.

У него дёрнулся кадык.

— Я не отказываюсь.

— Как великодушно.

— Я просто хочу понимать…

— А я всё уже поняла, — отрезала я. — Ты любишь другую женщину. Она носит твоего ребёнка. Ты собирался уйти. И сейчас, в ту же минуту, когда узнаёшь о моём ребёнке, ты первым делом подозреваешь меня в измене. Всё. Мне больше ничего не надо о тебе знать.

Оксана подошла ко мне ближе. Я чувствовала её руку у себя на спине, тёплую, живую. И только благодаря ей стояла.

Георгий отступил на шаг. На лице снова появилось то самое выражение холодного контроля, которым он обычно прикрывал панику.

— Хорошо, — сказал он. — Раз так, будем говорить по-взрослому. Эмоции в сторону. Ситуация сложная. Но решаемая.

Я смотрела на него в упор.

— Ты сейчас правда думаешь, что я сяду и начну с тобой что-то решать?

— Да. Потому что у нас дети.

— У тебя дети. Во множественном числе. Очень удобно получилось.

Он сжал зубы.

— Я не собираюсь жить на две семьи.

— Какая честность. Аплодировать?

— Я предлагаю цивилизованный вариант.

— Какой?

Он выдохнул.

— Развод. Без скандала. Без суда. Я оставляю вам эту квартиру, ежемесячное содержание, оплачиваю всё, что нужно Дмитрию…

— Хватит! — крикнула я.

Он осёкся.

Я чувствовала, как меня трясёт.

— Не смей называть моего ребёнка этим именем.

В его глазах мелькнуло раздражение.

— Это просто имя.

— Нет. Это имя твоей новой мечты. Не смей тащить его сюда.

Оксана сжала мою руку.

— Юль…

Но меня уже несло.

— Ты всё заранее придумал, да? Ей — новая жизнь, тебе — новый сын, а мне — квартира, чтобы не визжала? Я должна сидеть здесь, беременная, с твоей подачкой, и ещё спасибо сказать, что ты не выставил меня на улицу?

— Я не говорил, что выставлю тебя.

— Но мог бы, да? Ты это сейчас тоже хотел, чтобы я оценила?

Он резко повысил голос:

— Хватит ломать комедию! Я пытаюсь решить всё нормально!

— Нормально? — выкрикнула я. — Нормально было не спать с другой, пока твоя жена спала рядом! Нормально было не делать детей на стороне! Нормально было не превращать меня в мусор ради новой любви!

Оксана шагнула между нами.

— Всё. Всё. Стоп.

Георгий провёл ладонью по волосам и, к моему ужасу, вдруг успокоился. Слишком резко. Слишком собрано. Как человек, который принял решение и теперь уже не собирался тратить чувства.

— Хорошо, — сказал он. — Раз ты не способна разговаривать сейчас, поговорим завтра. Я поеду в гостиницу.

Я смотрела на него, не веря.

— Ты так просто уйдёшь?

— А ты хочешь, чтобы я остался и слушал это дальше?

— Я хочу, чтобы ты хоть раз в жизни почувствовал то, что сделал со мной.

Он взял со стула ключи от машины.

— Поверь, я тоже не в восторге.

И вот тогда я поняла: он действительно не понимал. Не в смысле «не хотел». Не мог. Внутри него не было органа, который отвечал бы за глубину чужой боли. Он мог раздражаться, злиться, считать, регулировать, обеспечивать, выбирать, владеть. Но понять — нет.

— Уходи, — сказала я.

Он взял пальто.

— Завтра позвоню.

— Нет.

Он поднял глаза.

— Что — нет?

— Не звони. Не приходи. Не делай вид, что у нас есть «завтра поговорим». Всё уже сказано.

Он усмехнулся одними губами.

— Ты передумаешь.

Я подошла к двери ванной, распахнула её настежь, указывая в коридор.

— Уходи.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Наверное, всё ещё ждал, что я сорвусь в плач, в мольбу, в привычную женскую попытку спасти даже то, что давно сгнило. Но я стояла прямо. Слишком прямо для человека, у которого только что вынули сердце.

Он ушёл в прихожую. Мы слышали, как открывается шкаф, как шуршит ткань, как он достаёт дорожную сумку. Оксана хотела выйти за ним, но я поймала её за запястье и покачала головой.

— Не надо.

— Я ему сейчас такое скажу…

— Не надо. Пусть уходит целым. Мне всё равно.

Но мне не было всё равно. Мне было так больно, что от боли уже делалось тихо.

Через несколько минут он снова появился в коридоре с сумкой в руке. Остановился.

— Юлиана.

Я не ответила.

— Нам всё равно придётся решать вопросы с имуществом, документами, с Дмитрием…

Я подняла голову так резко, что он замолчал.

— Ещё раз назовёшь моего ребёнка этим именем — и я сделаю всё, чтобы ты никогда его не увидел.

Он побледнел.

— Не перегибай.

— А ты уже перегнул так, что назад не выпрямить.

Он смотрел на меня несколько секунд. Потом перевёл взгляд на мой живот. Впервые — осознанно. Не как на проблему. Как на факт.

И в его лице промелькнуло что-то странное. Почти сожаление. Но оно умерло раньше, чем я успела в него поверить.

— Береги себя, — сказал он.

— Не смей.

— Что?

— Не смей говорить это мне теперь.

Он коротко кивнул и ушёл.

Дверь закрылась.

И только тогда у меня отказали ноги.

Я съехала по стене прямо на пол в коридоре, вцепившись пальцами в собственные колени. Оксана упала рядом, обняла меня, но я уже не плакала. Не могла. Слёзы будто замёрзли где-то внутри.

— Юль, — шептала она. — Юль, дыши. Дыши, пожалуйста.

Я смотрела перед собой в одну точку. На коврик у двери. На его идеально ровный угол. На пару песчинок, которые он нанёс с улицы. На то, как ничтожно выглядел мусор от его ботинок рядом с мусором, который он оставил в моей жизни.

— Он ушёл, — сказала я.

— Да.

— Он правда ушёл.

— Да.

— И я беременна.

Тут голос у меня всё-таки сломался.

Оксана крепче прижала меня к себе.

— Да, моя хорошая. Да.

И вот тогда я заплакала.

Не красиво. Не тихо. Не как в кино. Меня рвало рыданиями изнутри. Меня выворачивало наизнанку каждым всхлипом. Я плакала в шею сестры, задыхаясь, цепляясь за неё так, будто тонула. Может, я и тонула. Просто вода была невидимой.

— Я не хочу этого, — выдавила я сквозь слёзы. — Не хочу так. Не хочу быть второй беременной от одного и того же мужчины. Не хочу делить даже это. Не хочу, Оксан. Не хочу.

Она гладила меня по волосам.

— Тихо. Сейчас ничего не решай. Только не сейчас.

— Я ненавижу его.

— Имеешь право.

— Я его так любила.

— Я знаю.

— Я всё для него делала.

— Знаю.

— Почему этого оказалось мало?

Оксана отстранила меня от себя и заставила посмотреть ей в глаза.

— Потому что проблема не в тебе.

Я замотала головой.

— Не говори так из жалости.

— Это не жалость. Это правда. Есть люди, которым сколько ни дай, им всегда мало. Ты могла быть красивее, моложе, богаче, веселее, тише, громче, умнее, глупее — любой. Он всё равно пришёл бы к этому, потому что у него внутри дыра. И он затыкает её чужими жизнями.

Я смотрела на неё сквозь слёзы.

— А ребёнок? — спросила я шёпотом.

Оксана прикрыла глаза.

— Ребёнок ни в чём не виноват.

Вот это и было самым страшным.

Я знала.

Знала, что ни в чём.

И от этого становилось только больнее.

Потому что внутри меня уже была жизнь. Не его предательство. Не ошибка. Не схема раздела имущества. Жизнь. Маленькая, немая, невидимая, которая ничего не знала о том, что пришла в мир в тот самый день, когда её отец выбирал другую женщину.

Меня снова затошнило. Я прикрыла рот ладонью и поднялась.

— В ванную.

Оксана пошла за мной. Я опустилась на колени у унитаза, но меня опять не вывернуло. Только слёзы текли и текли, а желудок судорожно сжимался в пустоте.

Потом я сидела на полу, привалившись к стене, а Оксана принесла мне воды. Я пила маленькими глотками и не чувствовала вкуса.

— Надо лечь, — сказала она.

— Не хочу.

— Юль.

— Я боюсь ложиться одна.

Она кивнула сразу.

— Тогда я буду с тобой.

Мы ушли в спальню. Ту самую, где ещё утром спал Георгий. Я остановилась в дверях и не смогла сделать шаг.

На кровати лежала его забытая футболка.

Белая. Домашняя. Обычная.

Я смотрела на неё, и меня накрыла такая волна ярости, что потемнело в висках. Я подошла, схватила футболку и швырнула в дальний угол комнаты.

— Не хочу ничего его здесь, — сказала я хрипло.

Оксана молча начала открывать шкаф.

— Тогда собираем.

— Что?

— Его вещи. Всё, что твоё сердце не выдержит видеть. Собираем в пакеты и убираем в кладовую. Сейчас же.

Я уставилась на неё.

— Сейчас?

— Именно сейчас. Пока ты не передумала и не начала гладить его рубашки по старой памяти.

Это было грубо. Но правильно.

Я подошла к шкафу и распахнула створки.

Его костюмы висели рядами. Синие, серые, графитовые. Рубашки по оттенкам. Галстуки. Ремни. Парфюм. Часы в коробках. Всё, что я столько лет считала частью нашей красивой жизни, вдруг превратилось в музей лжи.

Я сняла первую рубашку.

Потом вторую.

Потом третью.

Сначала руки дрожали. Потом перестали. Через десять минут я уже действовала быстро, зло, молча. Складывала, бросала, запихивала. Оксана приносила пакеты, коробки, вешалки. Мы работали, как две санитарки после пожара.

— Этот тоже? — спрашивала она, показывая свитер.

— Всё.

— Галстуки?

— Всё.

— Бритва в ванной?

— Всё.

— Парфюм?

Я взяла флакон. Тот самый. Дорогой. Выбранный мной. Подаренный мной.

— Особенно это.

К полуночи от Георгия в спальне остались только следы на полке и вмятина на матрасе.

Я стояла посреди комнаты, тяжело дыша.

— Полегчало? — спросила Оксана.

Я огляделась.

— Нет, — ответила честно. — Но стало честнее.

Она подошла, взяла меня за лицо двумя руками и поцеловала в лоб.

— Вот с этого и начнём.

Я легла, не раздеваясь до конца. Оксана устроилась рядом поверх покрывала, как в детстве, когда мне снились кошмары. Только тогда мне было девять, а сейчас тридцать шесть, и кошмар оказался настоящим.

В темноте я долго смотрела в потолок.

Потом тихо спросила:

— Как ты думаешь, если бы я не поехала за ним, я прожила бы ещё сколько-то в неведении?

— Да.

— И была бы счастливее?

Оксана помолчала.

— Нет. Просто несчастной вслепую.

Я закрыла глаза.

Где-то после трёх ночи меня снова замутило. Потом отпустило. Я лежала, положив ладонь на живот, и впервые в жизни боялась собственного будущего сильнее, чем одиночества.

Под утро телефон на тумбочке вспыхнул сообщением.

Я потянулась, взяла его.

От Георгия.

«Завтра пришлю юриста. Нам нужно всё оформить спокойно. Ради детей».

Я смотрела на экран так долго, что он снова погас.

Потом включила и медленно напечатала ответ:

«Ради детей ты должен был держать себя в руках раньше. Юриста присылай. Но спокойно уже не будет».

Я отправила сообщение, положила телефон экраном вниз и наконец закрыла глаза.

А в семь утра меня разбудила новая волна тошноты и звонок в дверь.

На пороге стояла незнакомая женщина в светлом пальто.

Та самая.

Людмила.